Я русский

что значит быть русским человеком

Информационные основания социальной коммуникации и общения

Природа и сущность социальной информации и коммуникации

При анализе ключевых проблем развития современного общества внимание важно акцентировать на коммуникативной сущности информации как фундаментальном свойстве взаимодействия субъектов в социальном универсуме. Собственно говоря, именно этот феномен и определяет облик современной цивилизации и культуры, идет ли речь о глубинных связях на уровне социально-природных отношений, научно-технологическом и культурном развитии, общественно-политических процессах или о тенденциях в государственном строительстве и международной политике.

В разработках экспертов ЮНЕСКО коммуникация определяется как «подкатегория взаимодействия, даже более того, форма взаимодействия, которая имеет место благодаря использованию символов. В качестве таковых могут выступать жесты, рисунки, скульптурные изображения, слова, любые другие символические формы, стимулирующие поведение, которое не могло быть вызванным одним лишь символом при отсутствии особого условия – личности, которая отвечает» [293, с. 24].

Конечно, было бы упрощением проблемы измерять современное социально-коммуникационное пространство только «подкатегорией» личностного уровня процессов взаимодействия, равно как и интерпретировать информацию лишь в ее символическом значении, хотя последнее обстоятельство и является все более заметным в современных тенденциях символизации и виртуализации мира как существенных признаков информационной революции.

Отмеченные процессы являются следствием культурно-цивилизационных факторов информационно-коммуникативной практики человечества, когда объективный предметный мир, естественная среда репрезентируются информационно-символическими системами, наделенными определенными содержательно-смысловыми характеристиками в соответствии с принятыми в социально организованной среде традициями, нормами и ценностями.

Коммуникационный подход к анализу проблематики информационных оснований социодинамики предпринимался не единожды, в том числе и в рамках таких известных теорий, как структурный функционализм, теория эволюции, теория общественного конфликта, теория инструментализма.

Структурный функционализм (в принципе уже Платон, далее – О. Конт, Т. Парсонс, Э. Дюркгейм, Р. Мертон, Б. Малиновский) основывается на том, что организация или структура общества обеспечивает его стабильность. В результате формы передачи информации и массовой коммуникации зависят от общества и способствуют его равновесию. Ведь еще Платон в свое время утверждал, что не общество создано для тебя, а ты – для общества.

Теория эволюции (Ч. Дарвин, Г. Спенсер) указывает на то, что общественные изменения происходят согласно законам природы, что системы массовых коммуникаций развиваются и совершенствуются с развитием технологий и с растущей необходимостью в них тех, кто принимает решения.

Теория общественного конфликта (Г. Гегель, К. Маркс, Ф. Энгельс, Р. Дарендорф) исходит из того, что в обществе имеет место своего рода «коммуникационное противостояние» – борьба между группами с конкурирующими потребностями и целями.

Теория инструментализма (Ч. X. Кули – окружающая среда и гены и Дж. Г. Мид – языковые символы в жизни общества и личности) полагает, что средства массовой информации предлагают изображение действительности, основанное на информации из ограниченного круга источников, поэтому общество и личность создают свой собственный образ действительности.

Воздав должное значительным успехам теорий коммуникации, следует все же отметить, что, в отличие от присловья о тех, кто «за деревьями не видит леса», в этих теориях интерес к «деревьям» сопряжен с их дифференциацией по разным основаниям, но упускается существенный компонент различий и взаимодействия двух основных подсистем современного социума – государства и гражданского общества, места и роли в нем процессов коммуникации и общения в контексте не только существующих индустриальных реалий, но и становления из них новых общественных укладов, которые характеризуются все более насыщенными формами информационно-коммуникативного взаимодействия.

Социокультурное пространство гражданского общества принято определять прежде всего как сферусвободы личности. Однако Христос и Спартак, Бруно и Достоевский, являясь признанными эталонами личностей, достигали свободы и в ситуациях, далеких от гражданского общества. Следовательно, это определение необходимое, но недостаточное.

Тем не менее с либерально-демократических позиций субъектом социальных коммуникаций является именно свободный индивид. «Какая идея является центральной в гражданском обществе? – вопрошает британский политолог Л. Зидентоп. – Это идея равенства в статусе… что создает, по крайней мере, потенциально, сферу личной свободы или выбора, сферу частной жизни… Убеждения и практика, ассоциирующаяся с государством, создают основу для отделения общественной сферы от частной, которая отныне определяется как сфера, где личный выбор может и должен определять действия человека» [131, с. 110–111].

Объективно такая редукция социальных взаимоотношений к формуле «индивид – общество» – это либо инфантильная наивность, либо небескорыстная мимикрия всемогущего Левиафана, которые неизбежно завершаются всеобщим и полным разоружением индивида.

Как известно, государство – это ядро, или несущая институциональная конструкция такой цивилизационной практики, как политика. В отличие от исторически объяснимой ленинской классовой интерпретации ее смысла, политика, согласно определению последователя Т. Парсонса, английского политолога Р. Бёрки, «предполагает выяснение смысла существования общности; определение общих интересов всех субъектов политики, то есть участников данной общности; выработку приемлемых для всех субъектов правил поведения; определение функций и ролей между субъектами и выработку правил, по которым субъекты самостоятельно распределяют роли и политические функции, наконец, создание общепринятого для всех субъектов языка (вербального и символического), способного обеспечить эффективное взаимодействие и взаимопонимание между всеми участниками данного сообщества» [435, р. 7].

В этом определении воедино сплавлено цивилизационное и культурное назначение политики, и в таком контексте можно определить по-веберовски идеальную модель соотношения государства и гражданского общества в триединстве выполняемых ими функций, в том числе коммуникативных:

По первой позиции принципиально важно выяснить, что государство – институт властной политическойдеятельности, а гражданское общество – неполитической деятельности. Гражданское общество – это прежде всего влияние и также власть, но основанные не на принудительной силе закона, а на спонтанной силе общественной самодеятельности.

По второй позиции государство и гражданское общество устойчиво различаются как носители общих и частных интересов. Начиная от Ж. Ж. Руссо, известно, что государственные интересы не являются суммой всех общественных интересов, а, скорее, их ядром, которое обеспечивает целостность, творит жизнеспособную нацию-государство.

Независимо от эпохи, персоналий и их мотивов, все согласны с тем, что установление баланса между общими интересами государства и частными интересами гражданского общества возможно лишь на основе договора между ними. Но если такая сторона соглашения, как государство, в принципе ясна, токто реально вступает в него с другой стороны?

В этом аспекте обратим внимание на атрибутивный характер взаимоотношений «индивид – социальные группы – общество». Между индивидуальными и общественными интересами в зрелом обществе всегда есть медиатор – совокупность групповых интересов, и они требуют легитимации. Американский социолог X. Дж. Берман отмечает, что «было бы ошибкой принимать американскую доктрину индивидуализма некритически. На практике она предполагает существование общества, в котором сложились прочныепромежуточные звенья между личностью и государством, эффективность которых, в свою очередь, зависит от степени сотрудничества и взаимоподдержки людей, сильного коллективистского сознания. Мы не являемся нацией атомизированных индивидов, скорее – относительно тесно взаимосвязанных общностей, которым присуще понимание национального интереса и общности судьбы» [36, с. 36].

Такой подход – в русле объективной логики становления и развития субъектов и структур гражданского общества. В «открытом марксизме» Ж. П. Сартра развитие общества рассматривается как процесс перехода от неопределенных «серий» к «группам». Под «серией» Сартр понимал стихийно складывающуюся общность людей, в которой взаимодействие носит характер внешней, навязанной необходимости, «фальшивого единства». Здесь люди – агенты слепых сил – отчуждены друг от друга. В противоположность «серии», «группа» создается во имя того, чтобы «построить человеческое царство», то есть свободные взаимоотношения личностей. Группа характеризуется сознательно поставленной целью – ликвидацией отчуждения и освобождением через единство.

Надежное основание жизнеспособности таких групп – их социальный капитал, или совокупность творимых каждым индивидом разнообразных ценностей – от материальных до интеллектуальных.

Для избранного нами аспекта исследования особенно важна третья позиция – различение государства, как цивилизационной коммуникации, и гражданского общества, как культурного общения. Способность к общению и потребность в нем являются фундаментальной ценностью. Общение (непосредственное или опосредованное) по объему совпадает с социальными отношениями, или коммуникациями.

Однако между ними существуют и определенные различия. Одним из первых исследователей, кто обратил на них внимание, был Е. Д. Шарков. Он, в частности, писал: «Обычно всякий обмен информацией считается общением. Такое понимание делает смысл этого термина слишком широким: общение отождествляется вообще с деятельностью. Следует различать коммуникацию и общение. Первая относится к области передачи и приема информации. Вторая – к процессам самоорганизации. Всякая коммуникация – общение, но не каждое общение – коммуникация, то есть возможно существование ряда ситуаций, когда общение индивидов протекает без коммуникативных связей. Тогда процесс представляет собой просто психическую деятельность, направленную на самое себя» (цит. по: [315, с. 45]).

В ракурсе соотношения государства и гражданского общества эти различия сводятся к следующему:

Термин «коммуникация» совсем недавно утратил свой изначальный этимологический смысл. В условияхкоммуникационной революции «общий интерес» опосредуется многообразными структурами и технологиями. Они адресованы практически всем, являются анонимными, безличностными. Их устойчивое воспроизводство, «узнаваемость» обеспечивают стабильность социальных коммуникаций. В отличие от них общности или группы гражданского общества не претендуют на универсальность и ее всеобщую и жесткую принудительную силу. Ограничиваясь локальными рамками, они инициативно создают гибкую сетевую структуру общения. Связи между индивидами здесь, по Ясперсу, таковы, что каждое «Я» становится самим собой благодаря «обнаружению себя в другом» по преимуществу в непосредственных, динамичных и по преимуществу ситуационных контактах.

Почему это происходит? Для зрелого индивида-личности коммуникационное взаимодействие необходимо, но недостаточно. У него есть базовые потребности не только гражданина (субъекта государства), но и человека (субъекта общества). Немецкий социолог Ф. Теннис подразделял понятия «общество» и «общность». Общество – это холод урбанизма и жесткого рационального расчета, аобщность – тепло очага, семья, община.

Общность – архетипический феномен, возникший задолго до государства и неотменимый им. Он замечательно выражен в древнеиндийском эпосе: «Однажды, как рассказывает Брахма ста путей, был спор между богами и демонами. Сказали демоны: "Кому же принести нам наши жертвы?" И они положили их – каждый в свой рот. Боги же положили жертвы друг другу в рот. И тогда Прадшапати, первичный дух, встал на сторону богов» (цит. по: [50, с. 332]). Именно в общности, эквивалентном обмене деятельностями – как процесса, так и его результатов – человек способен, по Канту, всегда усматривать в другом человеке самоцель и никогда – средство.

Диалектически понятое соотношение государства и гражданского общества является «своим-другим» проблемы соотношения атрибутивного и функционального в информационном процессе. Чаще всего они идут бок о бок. Эта мысль в ракурсе понимания человека, как социоприродного существа, подчеркивается Д. Чалмерсом, концепция которого критически проанализирована в одной из статей Д. И. Дубровского [125]. Известный западный философ, автор многих работ по проблеме сознания и мозга связывает информацию с количеством разнообразия, заключенного в некоторой физической системе и образующего определенное «информационное пространство» (информация воплощена в «пространстве различных физических состояний»), Чалмерс, в частности, пишет, что «информация (или, по крайней мере, некоторая информация) имеет два базисных аспекта – физический и феноменальный аспект. Это положение имеет статус базисного принципа, который может лежать в основе объяснения, происхождения (emergence) субъективного опыта из физического процесса» (цит. по: [125, с. 93]). И далее уже следует, как нам кажется, указание на непосредственную связь атрибутивного и функционального подходов к пониманию информационных процессов. «Существует прямой изоморфизм, – отмечает Чалмерс, – между определенным физически воплощенным информационным пространством и определенным феноменальным (субъективно переживаемым) информационным пространством» (цит. по: [125, с. 93]).

В принципе, феноменальное информационное пространство невозможно вне его физического воплощения. Реальная человеческая жизнь – это пространство феноменальной (субъективно переживаемой) информации, возникающей и функционирующей в плоскости активизации вышеназванной объективной и субъективной информационной онтологии человека (внутреннее физически воплощенное информационное пространство человека) при его взаимодействии с внешним миром (внешним физически воплощенным информационным пространством). При этом следует различать субъективную информационную онтологию (эго-информационная система человека) как выкристаллизованный и зафиксированный в человеческой памяти опыт (знания) и субъективно переживаемую информацию как акт актуального (здесь и сейчас) декодирования внешних «блоков» информации в системе ментальных смыслов, продуцируемых объективной и субъективной информационной онтологией человека. Акты декодирования вполне могут быть объяснены используемыми Д. И. Дубровским понятиями «естественных» и «чуждых» кодов. Под «естественным» кодом понимается субъективная информационная онтология человека, его сформировавшийся и устоявшийся субъективный опыт, которому (чего не делает Дубровский) придается статус атрибутивной информации, способной в необходимых случаях выполнять и различные регулятивные функции, включая функцию декодирования. Собственно, в этом и заключается единство атрибутивного и функционального аспектов информации, необходимое на уровне сложных самоорганизующихся систем.

«Первые («естественные» коды. – А. Л.), – пишет Дубровский, – непосредственно "понятны" той самоорганизующейся системе, которой они адресованы; точнее, ей "понятна" информация, воплощенная в них (например, паттерны частотно-импульсного кода, идущие от определенных структур головного мозга к мышцам сердца, обычные слова родного языка для собеседника и т. д.). Информация "понятна" в том смысле, что не требует специальной операции декодирования. Лишь информация, воплощенная для данной самоорганизующейся системы в форме "естественного" кода, способна непосредственно выполнять в ней указанные выше функции.

В отличие от "естественного" кода, "чуждый" код непосредственно "не понятен" для самоорганизующейся системы, и она не может воспринять и использовать воплощенную в нем информацию. Для этого ей нужно произвести операцию декодирования. Но тут принципиально важно уточнить: что означает операция декодирования вообще? Поскольку информация всегда воплощена в кодовой форме и не существует иначе, операция декодирования может означать только одно: преобразование "чуждого" кода в "естественный"» [125, с. 95].

Предложенная модель предполагает принципиальную возможность такого преобразования при условии, что «чуждый», в силу внешней необходимости, цивилизационный код коммуникации (в данном случае – императивы государства) преобразуется в «естественный» код гражданского общества – потребности в общении как предпосылки реализации его назначения. Однако это требует если не гармоничного, то бесконфликтного соотношения «кодов» государства и гражданского общества.

С точки зрения П. Флоренского, «правильное решение» заключается в том, что «все то, что непосредственно относится к государству, как целому, как форме… должно быть для отдельного лица или отдельной группы неприкосновенно и должно безусловно ими пониматься как условие индивидуального существования, как собственно политика, напротив, что составляет содержание жизни отдельной личности… то должно не просто допускаться государством как нечто не запрещенное, но, напротив, должно уважаться и обогащаться. Государство должно быть монолитным целым в своем основном строении, как и многообразно, богато пестротой различных интересов… различных подходов к жизни со стороны различных отдельных лиц и групп. Только этим богатством индивидуальных, групповых, массовых проявлений живет государство. Мудрость государственного разделения – не в истреблении тех или иных данностей и даже не в подавлении… а в умелом направлении, так чтобы своеобразия и противоречия давали в целом государственной жизни нужный эффект… Задача государства состоит не в том, чтобы возвестить формальное равенство всех его граждан, а в том, чтобы поставить каждого гражданина в подходящие условия, при которых он сумеет показать, на что он способен» [368, с. 453].

Исходя из относительной противоположности и вместе с тем взаимосвязи отмеченных функций государства и гражданского общества, можно констатировать, что между ними нет причинно-следственной связи. Они не выводимы друг из друга и связаны по принципу дополнительности.Государство и гражданское общество уместно ассоциировать с двумя полушариями головного мозга. Взятые отдельно, они лишь «серое вещество», но вместе они – мозг. Следовательно, рациональная стратегия заключается в их органическом взаимодействии. Государство должно быть чутким к потребностям и потенциалу гражданского общества, а последнее, в свою очередь, – следовать духу общественного договора с государством как политическим «полпредом» своих общих интересов.

Осознание (и тем более реализация) водораздела между государством и гражданским обществом – заведомо трудная задача, и ее непонимание, неискусное исполнение или искушение заполнить вакуум, оставляемый той или иной стороной, приводит к драматическим последствиям. М. Вебер отмечал парадокс «стального панциря»: рациональная организация общества, которая мыслилась «тонким плащом, который можно ежеминутно сбросить», обернулась – по мере поглощения государством гражданского общества, стальным панцирем «всепоглощающей регламентации» [66, с. 289].

Вместе с тем американский социолог М. Кеннеди отмечает, что институты гражданского общества нельзя создать без вмешательства государства. Они могут быть созданы при условии реформаторских усилий, идущих как сверху, так и снизу, как со стороны власти, так и со стороны общества.

Особенно в переходные периоды зрелое гражданское общество способно выполнять роль не только тех «крепостей», которые ограждают социум от распада, но и способны нонконформистски обновить самую государственность. Такое состояние, по мнению Р. Дарендорфа, всегда остается чем-то незавершенным, и это правильно, ибо его суть в открытости, в свободе.

Одним из методологических условий формирования и развития данной тенденции является синергия атрибутивной и функциональной концепций информации. При этом следует подчеркнуть, что, какие бы формы организации информации мы ни рассматривали, реальный социокультурный смысл и практическую социализацию они обретают в такой области человеческих взаимодействий, как общениемежду людьми.

Эта проблема не ограничивается взаимосвязью и вместе с тем необходимой дифференциацией между государством, как политической формой коммуникации с гражданским обществом, и последним как совокупностью зрелых форм неполитического общения. Речь идет об универсальном характере общения.

Потребность в общении относится к числу самых ранних специфических человеческих потребностей, наблюдающихся в равной мере как в фило-, так и в онтогенетическом развитии человека. Эмпирические данные свидетельствуют о том, что уже с первых дней жизни у маленьких детей возникает потребность в других людях. Вначале это проявляется в виде эмоциональных контактов, а затем развивается до уровня потребности в глубоко личностном общении и сотрудничестве со взрослыми. В дальнейшем эта потребность не угасает, приобретая характер непрерывности и устойчивости как необходимого условия жизнедеятельности человека. Естественно, способы, формы и уровень удовлетворения этой базовой потребности у каждого человека носят индивидуальный характер и зависят как от его личных качеств и особенностей, так и от условий социального бытия.

Вне информационного общения нет ни человека, ни его возможных коммуникаций. Даже в произведениях Достоевского, где диалог по преимуществу внесюжетен, он все же сюжетно подготовлен, особенно, в отношении своей формы. Но такой подход может говорить лишь о художественной специфике авторского приема. Реально же человеческие отношения, включая их коммуникационные срезы, информационно «нагружены», и иными они быть не могут.

Примечательно в этой связи высказывание академика А. И. Берга относительно того, «что человек может нормально мыслить длительное время только при условии непрекращающегося информационного общения с внешним миром. Полная информационная изоляция от внешнего мира – это начало безумия. Информационная, стимулирующая мышление связь с внешним миром также необходима, как пища и тепло, мало того – как наличие тех энергетических полей, в которых происходит вся жизнедеятельность людей на нашей планете» (цит. по: [284, с. 209]).

Учеными-психологами на экспериментальной основе показаны отрицательные последствия информационной изоляции человека. В одном эксперименте человека на некоторое время наглухо изолировали от внешнего мира, помещая его в термосурдобарокамеру Он не видит, не слышит, не получает никакой информации извне. Значительная часть испытуемых, а это обычно здоровые, физически крепкие люди, раньше времени нажимают кнопку с просьбой прекратить эксперимент.

Аналогичным способом заканчиваются и другие подобные опыты. В числе трудностей, с которыми сталкивается человек в условиях изоляции, оказывается не только неудовлетворенная потребность в общении, но и невозможность его ориентировки во времени. Все это не только тяжело переживается человеком, но и приводит к различным психическим деформациям, к психопатологическим сдвигам, которые, однако, сравнительно легко устраняются после восстановления нормального общения человека с окружающим миром [284, с. 209].

Проблема общения стала привлекать внимание философов еще со времен Сократа. Уже тогда важнейшим результатом ее осмысления явилось понимание общения не только как необходимого условия развития человека, одного из источников его познания, но и как пути постижения новых знаний и открытия истины. Жизнь вне живого общения казалась бессмысленной и теряла свое предназначение. Свидетельством тому может служить вся диалогическая практика и философия Сократа.

Платон также всячески подчеркивал невозможность существования отдельного изолированного человека. Он указывал на то, что сам для себя человек несамодостаточен и потому стремится к общению. Понимая последнее как обмен мыслями между людьми, Платон в диалоге «Федр» не только указал на информационную природу общения, но и на его технологию в форме речи и письменности. Личные отношения, возникающие между индивидами в процессе общения, изображаются им как «разумные отношения взаимного использования» [291, с. 249].

Создателем первой общей схемы процессов общения можно назвать Аристотеля. В известной «Риторике» он писал, что для любого акта общения необходимы по крайней мере три элемента: а) лицо, которое говорит; б) речь, которую это лицо произносит; в) лицо, которое эту речь слушает [16, с. 15]. Аристотелю принадлежит и указание на одну из важных форм общения – дружбу. Потребность и необходимость в общении выводится Аристотелем из идеи обособленности индивидов и наличия у них эгоистических интересов.

Следующий этап в осмыслении общения связан с Т. Гоббсом. Он существенно дополнил представления Платона и Аристотеля о роли языка и словесных понятий как инструмента общения. Основной движущей силой взаимодействия людей выступает, по мнению Гоббса, определенный уровень их самооценки и статуса.

Б. Спиноза, а затем и французские материалисты XVIII в. рассматривали общение как свойство человеческой природы. Мыслитель подчеркивал специфичность человеческого общения в связи с наличием у людей разума, способности рационально мыслить. К. Гельвеций и особенно П. Гольбах, не отрицая в целом рационалистических посылок общения, дальше детализировали проблему, обращаясь к понятиям разумных потребностей, пользы и интереса. В работе «Катехизис природы» П. Гольбах анализировал и отдельные формы общения. В частности, он подробно останавливается на дружбе и таких ее проявлениях, как верность, доверие, взаимопомощь, снисходительность и др. [101, с. 50]. В этой связи Гольбах в «Системе природы» подчеркнул очень важное условие общения – наличие некоторого предпосылочного знания, известного его участникам. То есть, прежде чем вступать в общение, люди должны обладать необходимым минимумом понятных им значений, в которые вкладывается тождественный смысл.

Важные суждения по проблеме общения высказывались и представителями просветительства, особенно в связи с их подходом к пониманию общества. Так, Ж. Ж. Руссо, будучи сторонником теории общественного договора, указывал на дружбу и гармонию как необходимые принципы взаимоотношения людей. Ш. Фурье, к примеру, считал, что люди стремятся друг к другу по законам притяжения и отталкивания страстей. При этом он считал, что одни страсти порождаются стремлением к роскоши («люксизм»), другие лежат в сфере духовных потребностей и стремления к общению («группизм»). В последнем случае определяющими выступают такие качества, как дружба, любовь, семейное чувство, честолюбие. Именно они способны вырвать человека из состояния индивидуализма, создать привязанность к другим людям и к общению [381, с. 115–116].

Ряд новых аспектов в понимание сущности общения внес Г. Гегель. Он фактически предложил общесоциологический закон общения и обособления личности в обществе. В «Феноменологии духа» философ отмечал, что индивидуальность, «как единичное сущее явление», противоречит тому, что сущность этой индивидуальности есть все же «всеобщность духа» [82, с. 163].

Л. Фейербах обратил внимание на то, что в общении и через общение проявляется сущность человека. «Отдельный человек, – писал он, – как нечто обособленное, не заключает человеческой сущности в себе ни как в существе моральном, ни как в мыслящем. Человеческая сущность налицо только в общении, в единстве человека с человеком, в единстве, опирающемся лишь на реальность различия между Я и Ты» [362, с. 203]. Мыслитель сводил многообразную структуру человеческих отношений к отношениям «Я» и «Ты», а вместе с тем и сущность человека – к его родовой принадлежности. Именно за это основатели марксизма критиковали Фейербаха: человеческая сущность у него (Фейербаха) «может рассматриваться только как "род", как внутренняя, немая всеобщность, связующая множество индивидов только природными узами» [221, с. 36–37].

Конечно, сущность человека не может быть отделена от условий его социального становления и развития, в первую очередь – от труда (орудий труда) и социального общения. Именно в этой связи Ф. Энгельс писал о роли труда в процессе формирования человека, а К. Маркс охарактеризовал сущность человека как совокупность общественных отношений. «И в предмете, и в орудии, – отмечает Т. Б. Длугач, – содержится устремление на другого человека: когда я делаю тот же топор, я предназначаю его для другого человека, когда я употребляю какое-либо орудие, происходит то же самое. Когда я раздваиваюсь в акте труда, это означает, что я общаюсь с собой как с другим. Таким образом, речь идет овнутреннем общении, только оно есть условие внешнего» [120, с. 19].

Именно на внешнем общении и акцентируют внимание К. Маркс и Ф. Энгельс, хотя в соответствии с их подходом «индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни, даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими проявлениями его жизни, – является проявлением и утверждением общественной жизни. Индивидуальная и родовая жизнь человека не являются чем-то различным, хотя по необходимости способ существования индивидуальной жизни бывает либо более особенным, либо более всеобщимпроявлением родовой жизни, а родовая жизнь бывает либо более особенной, либо более всеобщейиндивидуальной жизнью» [221, с. 36–37]. В «Немецкой идеологии» показано, что общение с самого начала вплетается в процесс деятельности. Коль скоро человек изначально есть самоустремленное, двойственное существо, он с самого начала есть социальное, общественное существо.

Тем не менее, говоря о природе человеческой коммуникации и связывая с ней первейшую и необходимую потребность общения, правомерно, на наш взгляд, выделять и первоначальные биолого-родовые факторы, абстрагируясь в определенном смысле от условий и процессов социализации личности. Именно в таком контексте мы обратились к цитате Л. Фейербаха, понимая при этом ее критическое восприятие К. Марксом.

Понятие коммуникации длительное время считалось и сегодня, пожалуй, считается одним из основных понятий социальной психологии. При этом его разработка осуществляется, в основном, в связи с исследованием различных сторон такой важнейшей составляющей коммуникативного процесса, какой является общение. В психологической литературе существует ряд подходов к его пониманию. Весьма распространено представление об общении как информационном процессе, который заключается в необходимости поддержания межиндивидуальной связи. В данном случае можно говорить об общении как коммуникативном процессе или просто как о коммуникации. Такова, например, точка зрения американского социального психолога Ч. Освуда, который понимает под общением отдельные акты передачи и приема информации (см.: [14]).

Еще более распространенной является точка зрения, согласно которой общение представляет собой двусторонний процесс коммуникации и интеракции, то есть взаимодействия. Здесь, однако, возможны варианты, в зависимости от того, как трактуются эти понятия. Например, коммуникация может быть рассмотрена как момент интеракции, как способ взаимодействия людей, облегчающий координацию их усилий и процесс приспособления друг к другу. Такой позиции придерживается английский психолог М. Аргайл, который характеризует процесс интеракции через различные виды контактов, где наряду с возможными телесными контактами людей, находящихся в процессе физического взаимодействия и пространственного перемещения, существуют и информационные связи в вербальной и невербальной форме (см.: [14]).

Схожего мнения по вопросу соотношения коммуникации и интеракции придерживается и американский психолог Т. Шибутани. Он рассматривает коммуникацию как деятельность по взаимной координации и адаптации поведения индивидов, участвующих в общении. По его мнению, коммуникация – это прежде всего способ деятельности, направленный на облегчение приспособления людей. Различные движения, жесты и звуки и т. п. становятся коммуникативными именно в ситуациях взаимодействия. Уточняя далее понятие коммуникации, Т. Шибутани рассматривает его как такую взаимодеятельность, в процессе которой обеспечивается кооперативная помощь и координация действий большой сложности (см.: [284, с. 175–177]).

Концептуальные разработки проблемы общения связаны с трудами В. М. Бехтерева, Л. С. Выготского, С. Л. Рубинштейна, А. Н. Леонтьева, Б. Г. Ананьева, М. М. Бахтина, В. Н. Мясищева и других исследователей, которые рассматривали общение как необходимое условие психического развития человека, его индивидуализации и социализации. К примеру, в работах Л. С. Выготского общение характеризуется как процесс передачи мыслей и переживаний [75, с. 51]. Аналогичного мнения придерживается и С. Л. Рубинштейн, который рассматривал общение под углом взаимопонимания людьми друг друга [324, с. 110]. Согласно В. Н. Мясищеву, общение не является чисто внешним взаимодействием, но определяется личными отношениями между участниками, то есть его содержание, формы и интенсивность зависят от отношений между субъектами общения. При этом он выделяет три возможных класса отношений: отношение к миру, к другим людям, к себе [257].

Б. Г. Ананьев придерживается точки зрения, согласно которой на любом уровне сложности поведения личности существует взаимозависимость между информацией о людях в межличностных отношениях, коммуникацией и саморегуляцией поступков человека в процессе общения [12]. То есть коммуникация в данном случае определяется, с одной стороны, уровнем знания людьми друг друга, а с другой стороны – способностью их самоконтроля.

Как видим, категория общения определенно выявляет свой междисциплинарный характер, его понимание как деятельности. Выше мы уже подчеркнули точку зрения М. Аргайла относительно интеракции общения и взгляд Т. Шибутани на коммуникацию (общение) как деятельность. Традиции деятельностного подхода обусловили распространенность точки зрения, согласно которой общение рассматривается как один из видов деятельности, ее сторона или специфическая форма. Взгляды, которые не соответствовали данным представлениям, интерпретировались как сужение понятия деятельности, и таким образом умалялось значение факторов, не относящихся по своим основным характеристикам к предметной деятельности, но тем не менее способных оказывать на психику человека и его развитие в целом сильнейшее влияние.

Данная точка зрения развивается в трудах Б. Г. Ананьева, Г. М. Андреевой, А. А. Бодалева, А. Н. Леонтьева, Б. Ф. Ломова и др. «Если под деятельностью, – пишет известный психолог А. А. Бодалев, – разуметь активность человека, направленную на достижение определенных осознаваемых им целей с помощью усвоенных им в обществе, в котором он живет, способов и стимулируемую столь же определенными мотивами, то деятельностью будут не только игра, учение, производственный и бытовой труд, не только работа хирурга или художника-живописца, но и взаимодействие людей друг с другом в форме общения» [39, с. 89]. Другими словами, А. А. Бодалев не считает оправданным сужение понятия деятельности лишь до ее предметной части, ибо в содержательно-типовом отношении оно способно характеризовать и коммуникативные процессы, то есть процессы общения.

Вместе с тем существуют и противоположные взгляды, когда общение и деятельность рассматриваются как две самостоятельные формы социальной активности. С этой точки зрения деятельность – это преимущественно активное взаимодействие с окружающей действительностью, в ходе которого живое существо выступает как субъект, целенаправленно воздействующий на объект и удовлетворяющий таким образом свои потребности. Общение же представляет собой отношения субъект-субъектного характера, где каждая из сторон привносит активное деятельностное начало, что в итоге может дать принципиально новое качество. Кроме этого, указывается на специфику структуры, функций, средств общения, которая едва ли может быть отражена системой понятий, разработанной в теории деятельности. В связи с этим В. А. Кольцова, к примеру, пишет, что «в реальной жизнедеятельности человека общение и деятельность как специфические формы социальной активности выступают в единстве, связаны друг с другом, но в определенной ситуации могут быть реализованы и независимо одна от другой. Более того, установлено, что человечески первичной, исходной формой индивидуальной активности является именно общение, возникающее в онтогенезе прежде, чем человек осваивает предметно-практическую деятельность. Это подтверждает вывод о деятельности и общении как относительно самостоятельных видах взаимодействия человека с миром» [170, с. 14].

В. А. Кольцова, несомненно, права, когда говорит о единстве общения и деятельности в реальной человеческой жизни, утверждает о первичности общения как исходной формы индивидуальной активности. Однако далее с ней трудно согласиться, особенно когда речь идет о деятельности и общении как относительно самостоятельных видах взаимодействия человека с миром. Представляется, что в этом случае понятие деятельности рассматривается несколько абстрактно, вне ее связи с реальными процессами активности человека. Деятельность всегда имеет содержательный смысл и сопряжена с наличием, по меньшей мере, такой определенности, как ответ на вопрос: «Каким субъектом и в отношении чего она выполняется?»

Общение имеет ярко выраженную деятельностную природу. Даже если рассматривать его не только как способ взаимодействия с миром, а как «чистые» субъект-субъектные отношения, то и в этом случае явно видны активные деятельностные начала. «Характеризуя общение как особый вид деятельности, – пишет А. А. Бодалев, – необходимо также видеть, что без него не может происходить полноценное развитие человека и как личности, и как субъекта деятельности, и как индивидуальности. Если процесс этого развития рассматривать не односторонне и оценивать его реально, то сразу окажется, что предметная деятельность человека во всех ее модификациях и его общение… переплетены в его жизни самым тесным образом и фактически ни одна из них не может существовать без другой» [39, с. 89–90].

Иначе говоря, общение в контексте коммуникативного процесса обнаруживает свои деятельностные начала.

Отрывок из книги "Становление информационного общества. Коммуникационно-эпистемологические и культурно-цивилизованные основания" А.А. Лазаревич

Материал создан: 05.08.2016



.00 рублей
Русские — это народ
Русский народ сформировался на основе восточно-славянских, финно-угорских и балтийских племен.

Основные племена участвовавшие в формировании русского народа
восточные славяне:
вятичи
словене новгородские
словене ильменские
кривичи

финно-угры:
весь
— меря
— мещера
мордва

балты:
— голядь

p.s. речь идет о племенах в границах современной России
Фразеологический словарь русского языка
Интересные цитаты

Шестьсот сортов пива и советский государственный патернализм должны сосуществовать в одном флаконе. подробнее...

Идентичность великороссов была упразднена большевиками по политическим соображениям, а малороссы и белорусы были выведены в отдельные народы. подробнее...

Как можно быть одновременно и украинцем и русским, когда больше столетия декларировалось, что это разные народы. Лгали в прошлом или лгут в настоящем? подробнее...

Советский период обесценил русскость. Максимально её примитивизировав: чтобы стать русским «по-паспорту» достаточно было личного желания. Отныне соблюдения неких правил и критериев для «быть русским» не требовалось. подробнее...

В момент принятия Ислама у русского происходит отрыв ото всего русского, а другие русские, православные христиане и атеисты, становятся для него «неверными» и цивилизационными оппонентами. подробнее...

Чечня — это опора России, а не Урал и не Сибирь. Русские же просто немножко помогают чеченцам: патроны подносят, лопаты затачивают и раствор замешивают. подробнее...

Православный раздел сайта