Я русский

что значит быть русским человеком

«Историком я стал по рождению…»

Россия на перепутье

– Сергей Николаевич, читатели знают вас как автора исторических повествований, биографий, исследований. И все‑таки вы писатель, художественно осмысливающий историческое полотно, но именно как историк‑профессионал. Вы «исторический писатель» или историк‑романист?

– Историком я стал по рождению. Нет‑нет, речь не идет о каких‑то там особых талантах, отнюдь. Просто‑напросто есть историческое мышление, особенный исторический взгляд на мир. Вот вы смотрите в перевернутый бинокль, самые близкие предметы отодвигаются куда‑то далеко‑далеко, зато приобретают удивительную четкость. Это есть некое подобие исторического взгляда на мир.

Историческое мышление, как хребет, поддерживает весь воспринимаемый человеком мир. Часто люди, даже исключительно одаренные, не имеют в природе своей мысли хронологической основы. Вот гениальный Достоевский, у него хронология не присутствует вовсе, в романах очень мало точных датировок, сюжеты по времени не очень продолжительны. То же и Чехов в своих рассказах и пьесах. Ясно, что им обоим и в голову не приходило взяться за исторические темы, даже в их набросках и планах ничего подобного не сыскать. Совсем иное дело – Лев Толстой. Нет, не о «Войне и мире» тут речь, возьмем роман из сугубой тогдашней современности «Воскресение», где время очень протяженно, а прошлое сплетается с настоящим. Что уж тут говорить о Пушкине! Он был, помимо прочего, гениальным историком, в каком бы жанре ни выступал.

Признаться, выражение «исторический писатель» мне не очень нравится, тут некоторая неловкость. В советское время были популярные журналы «География в школе», «Математика в школе» и т. д., но было и «Преподавание истории в школе», ибо «история в школе» – так сказать… Но понятие «историческая проза» (роман, повесть), безусловно, точное. Кстати, во второй половине нашего века писателями стали историки‑профессионалы, чего не было во времена Загоскина и Дюма. Таков француз Морис Дрюон или наш Анатолий Левандовский. Думаю, что добротные романы написали бы Петр Павленко или Руслан Скрынников – они к этому уже приблизились.

– Вы считаете себя чьим‑то учеником в историческом плане или приверженцем чьей‑то школы? Кто ваши учителя?

– Учителя… Да, вопрос этот естествен и даже необходим. Есть известнейшая присловка «скажи, кто твой друг…», но не менее значима и несуществующая: «скажи, кто твой учитель…» Более того, вторая характеристика куда долговечнее: человек может изменить наставлениям учителя, даже отречься от него, но это имя до конца дней земных станет сопровождать его.

Так‑то оно так, только для нашего поколения людей, в 1930‑х годах родившихся, тут получается несколько особый случай, который, несомненно, станет когда‑то предметом любопытных исследований. Чтобы не повторяться, процитирую собственные слова из воспоминательной статьи («Москва», 1997, № 3): «Волею судеб получилось так, что Русское Возрождение (да‑да, не побоимся тут прописных букв) началось с насильственно прерванного исторического пути. Вроде бы так: мы, молодые люди тридцатых годов рождения, пришли в школу, не имея ни учителей, ни учебников. Учебники были заперты в «спецхранах», а учителя… Одни были известно где, другие оглушены случившемся. От них глубинного понимания происходящего мы не услышали. И понятно, катаклизм Февраля‑Октября так потряс русское образованное общество, что разобраться в нем, тем паче – отработать глубинные выводы было невозможно. Это хорошо видно по сочинениям русской эмиграции 20–30‑х годов. Учились мы все самодумкой»…

Так оно и было. Винить некого – судьба. На всех нас это сказалось, и в самом неважном смысле: поздно созрели как гуманитарии, путались на подходах к очевидным истинам. И то сказать, в середине шестидесятых, когда началось Русское Возрождение, В. Кожинов был сугубым либералом, соратничал с Евтушенко, О. Михайлов – полудиссидентом, пресловутым «подписантом», я, многогрешный, – автором скандальных статеек в «Новом мире» Твардовского, а В. Чалмаев, напротив, был беспартийным партпублицистом, печатал «установочные» обзоры в журнале «Коммунист» (где его и меня в равной мере потом осуждали). По остроумному замечанию П. Палиевского, который тоже довольно исколесил кривых дорожек, «мы все блуждали по лесу, но все‑таки сошлись вместе на одной поляне». Кажется, никто из нас не смог бы сказать о себе привычные слова: ученик такого‑то… Сюда бы я мог добавить своих добрых друзей В. Белова и В. Распутина, А. Ланщикова и М. Любомудрова, М. Лобанова да и всех прочих. Это Фукидид был учеником Геродота, а Платон – учеником Сократа. Нам такого счастья не выпало. Увы. Но закончим сюжет на доброй ноте! Прежнее положение на нашем русском поле начало меняться. Уже достигают общественной известности воспитанники В. Кожинова, А. Кузьмина, М. Лобанова, М. Любомудрова и многих иных деятелей, которые по праву считаются зачинателями Русского Возрождения. Это только первые побеги, а им расти и расти.

– У историков особенно трепетное отношение к источникам. Вы рассказывали как‑то о двух школах по отношению к источникам: немецкой и французской. Грубо говоря, немецкие историки предпочтение отдают письменным источникам, а французы числят в источниках все, что имеет отношение к материальной культуре и к жизнедеятельности человека. Себя вы отнесли к французской школе. Так что же для вас источник?

– Да, источник есть краеугольный камень любой гуманитарной дисциплины. Сразу же должен тут восхвалить свою отрасль знаний – историю. Только профессионально подготовленный историк четко понимает, что такое «критика толкования источника». Вот образованный человек произносит: Достоевский сказал… Гете утверждал… Позвольте, спросит историк, когда и кому сказал, перед кем и где утверждал? Да, есть бесспорно подлинные тексты, но при углубленном рассмотрении можно (и должно!) выяснить, кем переданы эти слова, нет ли противоречий с другими высказываниями, в каком состоянии находился их автор – болел, нервничал, например, или, прошу прощения, выпил лишнего. А если есть достоверный текст самого автора, то следует установить, не является ли это случайной оговоркой, обмолвкой или сорвавшимся с досады словом.

Филолог или философ к этому всему в общем‑то равнодушны, им важен лишь факт подлинности данного текста – работа исключительно серьезная, но несколько более узкая по задачам. Ну, а что касается толкования папирусов, клинописных дощечек или летописей, то в научных работах комментарий к данным текстам, помещаемый обычно «под строкой», занимает сплошь и рядом не менее половины страницы. А то и поболее.

Не следует полагать, что сказанное относится только к древним историческим источникам. Отнюдь. Когда мы заинтересуемся, скажем, выступлениями Ельцина или Клинтона, то вовсе не фактическое содержание должно нас беспокоить, там все очевидно, следует разбираться в ином: почему, откуда и от каких исполнителей поименно были произнесены (напечатаны) эти слова. Вот пример «критики толкования исторических источников» в наши дни. Мелковата задача, но решать ее, к сожалению, необходимо.

– Вы были лично знакомы с Михаилом Шолоховым, занимались исследованием его творчества, вы автор публикаций и книг, причем именно полемических публикаций. Что же можно сегодня сказать о судьбе шолоховского наследия?

– Жизненная судьба Михаила Шолохова прошла через кручи и топи: ленинский разор, сталинский военный бивак, слякоть хрущевской «оттепели», пресловутый брежневский застой – и конец на самом исходе застоя. Он спасался от внешних наваждений тем, что играл в быту роль деда Щукаря. Партия и весь советский народ его дружно за это обожали, а они тогда были действительно едины. Интеллигенция морщилась, но так ей положено по призванию. Отсюда и столько пересудов. Но не только отсюда. Шолохов отлично понимал, кто такие «враги народа», а они в свою очередь тоже догадались, что он их понимает. За то его не очень любили и любят.

…Помню, как в послеблокадном Ленинграде разбирали завалы вокруг Медного всадника – осенью 1941‑го его заложили мешками с опилками (кинохроника события, к счастью, сохранилась). И вот из горы вонючей грязи проступил божественный силуэт Петра! Сделаем же выводы: любое творение рук людских можно погубить тремя способами: во‑первых, уничтожить, во‑вторых, завалить опилками (грязью). Но есть и третий способ, самый наиковарнейший. Вспомним Шекспира: Ричард III своего соперника герцога Кларенса утопил в бочке с благороднейшим вином – мальвазией. А если утопить в сладкой и тягучей патоке, это как?

«Тихий Дон», как и Эверест, уничтожить невозможно. Но можно завалить вершину грязью. Или патокой залить. Так вот Шолохова и память о нем давно уже пытаются полить и грязью, и патокой в равной мере. Поэтому дал бы совет: возьмите «Тихий Дон», присядьте вдали от еврейского «телика», сосредоточьтесь, начните и… не оторветесь. Не раз придется заплакать, но не страшитесь, то слезы очищения.

А до тех пор книг о Шолохове не открывайте. В том числе и моих. Потом уж разберетесь сами.

– Знаем, что вы – обладатель любопытнейшей исторической коллекции, собранной за многие годы. Чем похвалитесь?

– Да, с приятностью похвалюсь, что моя коллекция российских орденов, медалей и знаков собралась довольно неплохая. Есть редкости, особенно люблю две: орден Св. Станислава второй степени (то есть «шейный») с черной эмалью, что иногда случалось только в царствование Николая I. А второй – знак участника Ледяного похода, того самого, знаменитого, корниловского, весной 1918 года, этой легенды Белой гвардии. Знак имеет номер 836, серебряный, безупречной сохранности. В 1984‑м, находясь в весьма сложных обстоятельствах, я был вознагражден судьбой: случайно увидел знак у фарцовщика, который торговал всем, от икон до дубленок, а кучу разных наград он намедни выиграл в карты (шулер был) у отставного полковника. К счастью, он не понимал ценность этой редчайшей вещи и уступил мне ее буквально за пустяк (денег у меня тогда и не было). В России в частных собраниях таких знаков всего несколько штук.

Есть у меня и неплохое оружие, включая русские сабли, одна времен Бориса Годунова, другая – царя Алексея Михайловича. Приобрел в 1977‑м у одессита, уезжавшего на историческую родину, вывозить такие вещи «за бугор» тогда не допускалось. Ну, тот‑то был не русский простак‑фарцовщик, он с меня содрал прилично, однако неизмеримо менее их подлинной цены. Теперь‑то уж он бы!.. Есть у меня и парадный мундир генерал‑лейтенанта артиллерии, сшитый не позднее 1913‑го, с золотой нитью и эполетами. Его перемерили у меня, кажется, все известные русские писатели. И вот любопытно: надевал ли его высокий и фактурный Ганичев или щуплый Лихоносов, на всех он сидел как влитой!

Благодарен судьбе, что мне удалось собрать такое, это малая часть спасенного нашего национального достояния. Где бы оно оказалось сейчас? А ведь бывает по‑всякому. Один вот русский писатель недавно переуступил музейный бюст генералиссимуса Суворова гражданину Березовскому. Тому самому.

Беседовала Марина Ганичева

Материал создан: 27.11.2015



.00 рублей
Русские — это народ
Русский народ сформировался на основе восточно-славянских, финно-угорских и балтийских племен.

Основные племена участвовавшие в формировании русского народа
восточные славяне:
вятичи
словене новгородские
словене ильменские
кривичи

финно-угры:
весь
— меря
— мещера
мордва

балты:
— голядь

p.s. речь идет о племенах в границах современной России
Фразеологический словарь русского языка
Интересные цитаты

Шестьсот сортов пива и советский государственный патернализм должны сосуществовать в одном флаконе. подробнее...

Идентичность великороссов была упразднена большевиками по политическим соображениям, а малороссы и белорусы были выведены в отдельные народы. подробнее...

Как можно быть одновременно и украинцем и русским, когда больше столетия декларировалось, что это разные народы. Лгали в прошлом или лгут в настоящем? подробнее...

Советский период обесценил русскость. Максимально её примитивизировав: чтобы стать русским «по-паспорту» достаточно было личного желания. Отныне соблюдения неких правил и критериев для «быть русским» не требовалось. подробнее...

В момент принятия Ислама у русского происходит отрыв ото всего русского, а другие русские, православные христиане и атеисты, становятся для него «неверными» и цивилизационными оппонентами. подробнее...

Чечня — это опора России, а не Урал и не Сибирь. Русские же просто немножко помогают чеченцам: патроны подносят, лопаты затачивают и раствор замешивают. подробнее...

Православный раздел сайта