Я русский

что значит быть русским человеком

«Молодая гвардия» русского возрождения

Начало русского возрождения навсегда останется связанным с легкими и лихими словами – «Молодая гвардия». Но что же такое русское возрождение?

Революция 17‑го года была следствием широкого и глубокого недовольства русского народа существовавшим общественным строем (оговоримся с самого начала: русские – это великорусы, украинцы и белорусы, вместе взятые). Теперь очевидно, что дореволюционная Россия была расколота со времен петровских преобразований: правящий класс оторвался от народа, его корневой культуры, обычаев, традиций, нравственности. Правильно подметили поздние славянофилы, вроде Леонтьева: для русского крестьянина баре были те же иноземцы. В общем, это верно. Даже великий Пушкин одевался в простонародное платье, посещая ярмарки, но вотще: народ все равно узнавал в нем переодетого барина.

Все великие революции обходятся своим народам дорого, вспомним жертвы и потрясения английской или французских революций. Великая русская революция, в отличие от названных, обладала одним небывалым свойством, которое многократно увеличило ее разрушительное начало. Поскольку вопрос серьезный и острый, следует выражаться крайне осторожно. Так вот, Кромвели и Фоксы, Мараты и Робеспьеры, соратники‑противники были людьми жестокими и крутыми, пролили потоки английской и французской крови, так, но все они были – по‑своему! – горячими патриотами Англии, Франции, мечтали – по всему! – о величии своей Родины. И не случайно ведь, что Англия становится мировой державой при Кромвеле, а наследник якобинцев Наполеон чуть было не сделал Европу французской. Хорошо это, худо ли, навсегда останется предметом споров, но бесспорно, что Кромвель и Наполеон были патриотами своих отечеств.

Иное положение сложилось в России. Волну великой русской революции оседлали люди глубоко не русские по крови и духу. Конечно, в социальной истории случается всякое (ведь и Наполеон был не чистый француз, скорее итальянец), но безусловным отличием октябрьского переворота стало то, что его вожди не только не были русскими, но люто, до дрожи ненавидели Россию. Они повели за собой озлобленные низы и победили своих романтических и разрозненных противников.

История творится людьми, а не абстрактными «закономерностями». Так вот о лицах. Грузин Сталин (первая жена грузинка, вторая русская) в первое десятилетие Советской власти придерживался русофобских взглядов, впоследствии он резко переменился в силу многих причин, это уже иное дело. Яростным русофобом был и сомнительный поляк Дзержинский, женатый на дочери из богатого еврейского семейства в Варшаве. Русофобом был и сомнительный русский Бухарин (первая жена Гурвич, вторая Лурье), некоторые полагают его сегодня чуть ли не страдальцем за русское крестьянство. Этим несведущим полезно прочитать хотя бы одно его сочинение, легко доступное в любой библиотеке, – статью о Есенине в «Правде» в 1927 г: поношение русского народа и его культуры тут столь разнузданно, что выделялось даже на тогдашнем ядовитом фоне. Что же тогда вспоминать о Троцком, который в начале 20‑х давал директивы об отсталости и примитивности русской истории, о всех этих Свердловых, Раковских, Радеках, Зиновьевых, Луначарских и бесчисленных прочих и подобных, самым приличным из которых был сын выкреста Каменев? А ведь здесь названы истинные, а не подставные руководители страны в первое пореволюционное время (Калинин никогда не стоил ничего, хотя и его вторым браком оженили, как положено, как и Рыкова). Ленин, в ком перемешалось полдюжины самых разных кровей, был по культуре и воспитанию, безусловно, русским, но о его любви к России лучше уж не говорить; кто сомневается, пусть раскроет его сочинения. Не надо забывать и тот известный факт, что российская революционная эмиграция была сплошь масонской. О большевистских вождях достоверных сведений пока, правда, не обнаружено, но иметь в виду это обстоятельство следует: масонство начала века отличалось особой ненавистью к православной и консервативной России. А теперь напомним: в сохранившихся высказываниях Марата и Робеспьера есть много всякого, но из них нельзя все же вычитать, что Франция – это помойка, а французы – полускоты…

Не будем здесь говорить о противниках Октября, они были столь разнообразны и самостоятельны, что один перечень их занял бы очень много места. В основном борьба с красными велась в двух течениях: белогвардейском и прогрессивно‑демократическом. Обе стороны потерпели поражение, хотя каждая имела возможность для успеха (Деникин – летом 19‑го, социалисты – весной 21‑го). Потерпев поражение, они решили, как обычно, что оно случайно и временно. Началось долгое, но совершенно безнадежное продолжение борьбы, которое, затухая, дотянулось до Второй мировой войны. Оба названных направления и множество промежуточных полностью исчерпали себя: в современной России никому не придет в голову создавать Добровольческую армию или призывать к Учредительному собранию. Теперь все это уже история, и только история.

Среди победителей, как всегда бывает, тут же начались расколы и разногласия, которые уже в условиях Советской власти быстро выяснили два взаимоисключающих подхода. Один – первоначально наиболее сильно укорененный в верхушке власти – это космополитический идеал всемирной революции, где красная Россия является лишь переходным этапом и средством. Второй – государственно‑автаркический, с опорой прежде всего на собственные силы, а отсюда – с оглядкой на собственные национальные интересы Так возникла знаменитая дискуссия о возможности или невозможности «построения социализма в одной стране», которая сотрясала партию в течение нескольких лет. Итог известен: победил Сталин и начал создавать авторитарную и хозяйственно замкнутую империю. Империя эта первоначально ограничивалась урезанными пределами старой России, а в конце его жизни громадно распространилась. Кровавые насилия сталинского правления хорошо известны и ничем не могут быть оправданы, но не подлежит никакому сомнению: его победа над Троцким имеет в судьбе России значение, сравнимое лишь с величайшими свершениями нашей истории.

Сталинская послевоенная Россия 40‑х годов была уже совершенно иным обществом, чем Россия послереволюционная. Произошло нечто вроде «славной революции» в послекромвелевской Англии и нечто вроде наполеоновского переворота во Франции. Канули в Лету русофобские мерзости Троцкого‑Покровского, восстала из праха Православная церковь, понятия «русский» и «Россия» вновь приобрели положительный смысл, произошло в мелочах и прямое восстановление прошлого: советские школы стали походить на гимназии, вошли в обиход отмененные было слова «генерал», «офицер», «министр», а слово «интеллигент» перестало быть бранной кличкой. Главное, однако, состояло в том, что после войны в России к власти в общем и целом опять пришли патриоты, преимущественно русские по происхождению. Какие уж они были, на каких учебниках воспитаны – другой вопрос, но свою Родину – в их понятиях – они безусловно любили.

Сталинский режим был очень суровым. Всеобщее крепостное право не могло не вызывать широчайшего (и глубоко скрытого, конечно) недовольства. Какие же идеи это недовольство могло порождать? Реставрация стала бессмысленной утопией, «демократический социализм» был так опорочен историей, что его забыли. Словом, на исходе сталинского правления в России не имелось никаких противостоящих идей (грубой и примитивной пропаганде тогдашних «Голосов» не верили даже голодающие колхозники).

Смерть Сталина и хрущевские выпады против его наследства вновь породили в стране по второй половине 50‑х годов общественное и идейное движение, чего не было 30 лет. Нетрудно догадаться, что оно началось как бы с прерванного предела: вспыхнула как бы «вдруг» борьба между наследниками сталинских имперцев‑централистов и сторонниками троцкистского революционного космополитизма. Под другими названиями, не поминая, разумеется, предшественников, повели меж собой ожесточенный спор «Октябрь» и «Новый мир». Ничего русско‑патриотического в тех шумных спорах не было: новомировцы воспитывали интеллигенцию в либерально‑демократическом духе (позже это вполне выявилось в «пражской весне»), главными героями их были «жертвы культа личности», под которыми понимались, конечно, не сонмы замордованных русских священников, дворян, разночинцев‑интеллигентов и крестьян, а исключительно сподвижники Троцких и Тухачевских. Кочетов, женатый на еврейке, имея главным советником Идашкина, был сторонником сталинской автократии, но отвергал любое русское своеобразие, а Православную церковь числил в одном ряду с ЦРУ и западногерманскими реваншистами.

Внешне не заметная, возникла в советской общественной жизни пресловутая «ловушка Иоффе» (так называется известный процесс в теоретической физике): пробуждающемуся русскому сознанию предлагались на выбор либеральный «Новый мир» или консервативный «Октябрь», но куда бы ни пошел тут несчастный русский человек, он в равной степени оказывался далеко‑далеко от подлинной своей духовной Родины.

Положение стало резко меняться с 1965 года: появилась «Молодая гвардия», возглавляемая Анатолием Никоновым. Об этом человеке со временем будет написано много, а сейчас, когда он скончался в полной безвестности, пришла пора сказать: то был подлинный русский самородок. Получив неважное образование, лишенный литературных и иных гуманитарных дарований, он обладал природным вкусом и безупречным чутьем на все хорошее и дурное. Самодумкой, без подсказки он понял значение русской истории и культуры, распознал разрушительные силы, плясавшие на поверхности в разного рода маскхалатах. Необычайное обаяние и бескорыстие позволили ему сделаться подлинным вдохновителем первых, важнейших шагов русского возрождения. Как и положено у нас, недооцененный современниками на родине, он получил должную оценку у международных русофобов. Сомнительный француз Леон Робель, женатый на выпускнице МГУ и вхожий во многие московские салоны, писал в 1972 году в парижском либерально‑марксистском журнале: «Когда Александра Твардовского вынудили отказаться от руководства журналом «Новый мир», во всем мире много говорили об этом… Когда же в начале прошлого года главный редактор журнала «Молодая гвардия» был освобожден от своих обязанностей, это решение, политически намного более важное, прошло при полном молчании…» Да, Робель знал свое дело: снятие Никонова было действительно «политически более важным», чем отставка спившегося и устаревшего Твардовского.

Начался период отчаянной молодогвардейской атаки. Первыми публикациями, вызвавшими огромный общественный отклик, стали «Письма из Русского музея» Солоухина и воспоминательные записки Глазунова. Пафос этих (и многих подобных) произведений был сугубо критический: о разрушении русской культуры в коминтерновские времена, о забвении великих имен и свершений русской истории. Казалось бы, критиканы из «Нового мира» должны были бы поддержать молодых и горячих обличителей «системы», но нет, именно из либерального, а не официального лагеря обрушился на них поток осудительных приговоров. Многих читателей «Нового мира», этого оплота тогдашнего свободомыслия, не могла не смутить политическая подкладка обвинений, прямые признаки того, что на либеральном же языке именовалось «доносом». Выяснилось также, что обличителями «молодогвардейцев» стали по преимуществу еврейские авторы (Волынский, Каменский и др.).

Первый период «МГ» продолжался до 1970 года включительно. Был дан широкий охват общественных вопросов, тон публикаций отличался боевитостью и прямотой. Подчеркнем, что речь идет не об одном журнале, а именно о движении, охватившем многие центры, «Молодая гвардия» – лишь собирательное имя этому. Никакой особенной там стратегии и тактики у неопытных и наивных молодогвардейских деятелей не имелось. Все казалось очень просто: руководители страны находятся в плену у омертвелой марксистской догмы и русофобской революционной традиции, этим пользуются враги России, подсовывая им разные вредные соблазны; надо объяснить руководителям, что и как, разоблачить подлинное лицо новомировских и всяких иных либералов и… все станет хорошо: постепенно СССР преобразуется в Великую Россию и начнет излечивать застарелые болезни.

Однако на практике все стало совсем не хорошо. Во второй половине 60‑х годов в советском руководстве происходила напряженная, хотя и довольно мирная борьба за власть. Правящая группа Брежнева – Суслова – Пономарева держала курс на «разрядку» и сближение с Западом, а внутри страны искала опоры у нерусских сил. Тонкими, невидимыми нитями (через Симонова, Кожевникова, Черноуцана, многих иных) эта ведущая группа была связана с кругом либерально‑еврейской интеллигенции, а по старым коминтерновским связям – еще дальше и глубже. Ей оказывала сопротивление группа Шелепина – Мазурова – Полянского, которые в общем придерживались умеренной сталинской линии; никакой связи с молодогвардейцами у них не было, они вообще оказались простоватыми бюрократами, не могли и не умели опереться на общественное движение.

Опыт и связи противников были слишком уж не равны, чтобы противостояние могло длиться долго. Решающие события произошли в 67‑м: шелепинского Семичасного сменил на посту главы Госбезопасности бывший подчиненный Пономарева Андропов, а ключевой пост столичного градоначальника Егорычева, сторонника твердого курса, заместил «никакой» Гришин. Победа брежневско‑сусловской группы была, однако, еще не полной, на среднем уровне засело много деятельных сталинистов, слабоватое верховное руководство не могло с ними так уж сразу управиться. Окончательно все решилось в течение 69‑го года, в 90‑летие Сталина. Год начался с резкого выпада шелепинских сторонников: появилась в «Коммунисте» статья явно просталинского толка, с выпадами в адрес либеральных идеологов, среди подписавших значилось несколько работников ЦК и один из помощников Брежнева Голиков. Верхушечные сталинисты получили поддержку со стороны «своего» фланга: в середине же года появился в «Октябре» боевой роман Кочетова: критика «разрядки» и сближения с Западом была там последовательной и удивительно смелой. Однако у Кочетова не имелось свежей положительной идеи, а от русского возрождения он резко и враждебно отмежевался (роман был столь скандальным, что его не издали отдельной книгой, это сделали только в Минске – Машеров был последовательный противник «разрядки» и борец с «сионизмом», в конце концов, он доигрался). К концу года готовились уже к изданию сочинения Сталина и многое прочее, но… ничего не вышло, сусловские люди пересилили.

Они все же были мастера высокого градуса, поэтому нанесли своим профанам‑соперникам удар страшной силы, а главное – с неожиданной стороны. В том же 69‑м в тихой Финляндии международный лазутчик, советский гражданин, бывший зек и мелкий фарцовщик в юности, некий Виктор Луи передал западным издательствам «мемуары Хрущева». Документ, как показало время, был в целом подлинным, но хорошо и целенаправленно отредактирован. Основная нехитрая идея «мемуаров» – разоблачение негуманного Сталина, но особенно – его антисемитизма (то, что простоватый Никита сам был грубым антисемитом, редакторов не смущало). Мировая «прогрессивная общественность» стала на дыбы: как! в Советском Союзе собираются вновь возвысить этого негодяя и антисемита?! Ясное дело, многие руководители западных компартий, а также все «прогрессивные деятели» доложили в ведомство Пономарева свое негодование. Пришлось, так сказать, согласиться с «прогрессивным общественным мнением» и реабилитацию Сталина отложить.

1969 год закончился, к несчастью для шелепинских сторонников, жалкой статейкой в «Правде», опрокинувшей все надежды сталинистов. В начале 70‑го сусловцы извергли из своей среды двух сталинистов, занимавших ключевые посты в идеологии: зав. пропагандой ЦК Степакова и председателя Госкомиздата Михайлова, а также кое‑кого помельче. Всё, Шелепин, Полянский и Мазуров еще ходили на заседания Политбюро, но жизнь текла уж мимо них. Вся власть в стране сосредоточилась в двух родственных центрах: Брежнева с его помощниками и Суслова – Пономарева (жены всех троих были одного происхождения).

Невидимый, но исключительно важный этот переворот оказал немедленное и очень сильное влияние на текущую идеологическую обстановку. Укрепившейся правящей группе уже не нужна стала шумная антисоветская оппозиция: как всякое общественное движение, оно могло привести Бог знает куда. Принимаются внешне жесткие меры: снят Твардовский, убраны из журнала наиболее воинственные либералы, утишается задиристая «Юность», этот бастион еврейской молодежи. Более того: резко придавили полулегальное «демократическое движение», теперь не нужна была «пражская весна» в Москве, власть находилась в надежных руках. Наиболее непримиримых диссидентов выслали в Париж, Иерусалим и Калифорнию, чтобы они тут не мутили воду своим честолюбивым нетерпением. Наконец, евреям разрешили широкий и по сути ничем не ограниченный выезд за рубеж: клапан недовольства с этой стороны был открыт полностью.

В правящем лагере воцарился порядок, тылы были укреплены, теперь следовало приструнить шумных и опасных молодогвардейцев. Тем временем русское движение захватило уже многие идеологические центры или части их. Молодогвардейцы и ранее подвергались непрерывной травле в печати, настало время для «оргвыводов». Как ни покажется странным, сделать это оказалось всесильному руководству Брежнева – Суслова не просто. Для марксистских догматиков труднейшей задачей стало: а как «по‑марксистски» сформулировать претензии к русским патриотам? В отличие от новомировцев, они были подчеркнуто за Советскую власть, резко выступали против западных влияний, отстаивали народность, пользовались очевидной поддержкой в военных кругах. Тут пришлось вспомнить о пресловутом «классовом подходе», а дальше перекинуть мостик к «идеализации старины», «патриархальщине». Что и говорить, на фоне жутких новомировских ересей все это выглядело в глазах обыкновенных партработников, не посвященных в тонкости «разрядки», мелочью, простительной ошибкой погорячившихся в борьбе за правое дело молодых людей; а партработники средних лет хорошо знали: за праведную горячность нельзя наказывать строго; вот, скажем, во время оно сельские комсомольцы обрушили церковь – ну, нехорошо, может быть, однако… не исключать же за это!

Конечно, если бы Цуканов и Суслов имели бы сильную идею и политическую смелость, наплевали бы они на жалкие обрядовые предрассудки и раскатали бы наглых мальчишек, куда следует. Но они были боязливые интриганы, более всего опасавшиеся, как бы партия и народ не прознали бы об их истинных симпатиях и склонностях. Рассказы молодогвардейских ветеранов о том, как их «разобрали» тогда, рисуют ужасающе убогий оппортунизм брежневской команды. Но все же дело свершилось, в юнце 70‑го Никонов был довольно мягко убран из «МГ» и переведен на почетную должность редактора «Вокруг света». Больше в журнале и вокруг никого не тронули. Это было куда менее сурово, чем обошлись недавно с новомировцами. Отсюда возникло суждение, неоднократно отмеченное потом в западных работах, что молодогвардейцы, дескать, были очень сильны и имели крепкую опору в верхах. Совсем наоборот. Это противники «МГ» были невероятно слабы идейно и ничего не могли противопоставить растущему русскому возрождению. Отсюда и жалкая слабость первых репрессий.

Круг «МГ» сравнительно легко пережил этот вялый удар, несмотря на тяжеловесное поношение в «Коммунисте» линии журнала и некоторых его авторов. Без потерь, конечно, не обошлось, от движения отскочила группа партийных карьеристов, которые надеялись ранее, что идея русского патриотизма вынесет их в высокие сферы. Бедняги ошиблись и поспешили перекантоваться; некоторых вознаградили, например жалкого стихослагателя Андрюшку Дементьева.

Второй период «МГ» – годы 71–72‑й. Поскольку официально идеологией в ту пору уже сделалась – в прикровенном виде, еле заметном сквозь марксистскую фразеологию, – космополитическая линия разрядки, то теперь борьба против молодогвардейцев велась уже не новомировскими либералами, а по существу самим идеологическим руководством. Силы сторон поразительно не равны, поэтому замечательно то, что обмен встречными выпадами шел чуть ли не на равных! Объяснение тут опять следует искать в заскорузлости Суслова и слабости брежневских присных: и в политике, и в личных своих предприятиях они были способны только на мелкие гешефты. Однако в той среде нашелся один сильный и смелый человек, который сумел резко обострить затянувшуюся игру. Первый зам. отдела пропаганды Яковлев происходил из ярославского села, жену имел русскую, но целиком поставил на линию «разрядки» (возможно, тут помогло его долгое пребывание в США в качестве стажера). Соседом Яковлева по даче был Цуканов, что облегчало дело.

Конечно, никаких глубоких идей у Яковлева не имелось, но как острый карьерист он почуял, что хотелось бы брежневскому руководству, а как смелый человек не побоялся рискнуть. Он повел атаку на молодогвардейцев по всему фронту, используя для этого весь громоздкий идеологический аппарат. Недостатка в разоблачениях не было, но брань стала уже привычной, ее перестали бояться. Сами молодогвардейцы не стеснялись ее вовсе, огрызались и наступали, создавая тем самым в Советском Союзе опасный пример. Надо было снимать и наказывать, это ясно, но как сделать это под руководством вялых бюрократов, страшившихся малейших потрясений? Нужно было «решение» по поводу «МГ». Яковлев долго интриговал, но пробиться сквозь бюрократическую трясину не сумел. Играть так играть, и он решил состряпать партийное решение сам. Советники и помощники охотно подтолкнули его под локоток (дурака не жалко), и вот в ноябре 72‑го появилась громадная статья Яковлева «Против антиисторизма».

Вся убогость брежневской внутриполитической линии потрясающе точно выражена в этом кратком заголовке! Во‑первых, выступление ведущего идеолога направлено не на утверждение неких партийных истин, а «против» чего‑то, – партия, стало быть, идет по чьим‑то следам? Во‑вторых, что это за обвинение – «антиисторизм»? В марксистском лексиконе накопилось множество жутких политических ярлыков, но о таком не слыхивали. Наконец, просто смешна словесная убогость заголовка: если латинское «анти» перевести на русский язык, то получится: «Против противоисторизма». Воистину невысок был уровень брежневско‑сусловских присных и даже предприимчивый Яковлев не смог его приподнять.

Уже по выходе статьи стало ясно, что бедный замзав вдребезги проигрался. В рядах «МГ» струсили только самые уж трусливые. Грозная по «формулировкам» статья оказалась напечатанной в ведомственной газете и подписана каким‑то «доктором наук», а не партийным титулом. На неловкого авантюриста обрушились все: и сторонники молодогвардейцев, и разбитые сталинисты, и замшелые столпы, и профессора соцреализма, и наконец, был дан повод партийным ортодоксам: как, учить партию через «Литгазету», от имени партии выступать не члену ЦК.

Дальнейшее нетрудно было предугадать, но тут следует сделать неожиданную для многих оговорку В памяти советского народа Брежнев остался как косноязычный идиот; так он и выглядел в последние годы, но эта оценка политически совсем не верна. Невежественный, тщеславный и пошлый супруг мадам Гольдберг был вовсе не глуп, причем обладал не только заемным умом жены. Нет, Брежнев был хитер и осмотрителен, очень осторожен, он действительно отличался миролюбием, то есть неприязнью к резким и крутым мерам. Его личное влияние на политику страны в 70‑е годы нельзя недооценивать. Перебор Яковлева для осторожной и оппортунистической линии Брежнева был слишком уж вызывающим: если всякий замзав, даже и дружный с помощниками, начнет так действовать, то… Не надо забывать, что Брежнев образца 72‑го года не успел еще превратиться в живой труп, как десять лет спустя. Итак, Яковлева срочно и унизительно сослали в провинциальную Канаду.

«МГ» торжествовала победу, и какую! Она досталась даром, ибо противник сам себе нанес поражение, да еще играя с полными козырями. У победителей закружилась голова, и они совершили ту же ошибку, что их противники некоторое время назад: оценили победу как свою силу, а не как слабость и вялость неприятеля. Так начался третий период русского возрождения: годы 73–80‑й. Период широчайшего наступления и видимых успехов, но никто не знал, что период этот является последним.

В это время деятели и авторы «МГ» добились действительно больших успехов. Движение приобрело зрелость. Уже не задиристые и критиканские статьи, а глубокие разработки русской истории и культуры стали достоянием общества. Появились серьезные и основательные книги‑исследования, центром которых в основном сделались издательства «Молодая гвардия» и «Современник». Именно в те годы широко распространялись и стали общественным явлением произведения так называемой «деревенской прозы», которые превратились в самый популярный и влиятельный род русской литературы. Впервые за послесталинское время не Симоновы‑Эренбурги, не Аксеновы‑Вознесенские, а совсем иные, русские имена сделались центром приложения идейной борьбы. Скукожилась раздутая слава Эрнстов Неизвестных, Эфросов, совсем другие люди начали влиять на умы и сердца русской интеллигенции. Стало углубленно разрабатываться русское культурное наследие, причем на исключительно высоком уровне. Книги те выпускались немалыми тиражами, опрокидывали марксистско‑охранительные поношения и завоевали пробуждающееся сознание русских граждан. Восстали из забвения и вышли из темных «спецхранов» труды великих русских мыслителей прошлого, частично их даже удалось переиздать, пустить в обиход идейной жизни общества. Да, нельзя не признать: идея овладевала «массами» и становилась «материальной силой»…

В 74‑м появилась, впервые за много десятилетий, тема масонства. Факт этот столь поразителен, что даже на поразительном фоне размаха тогдашнего русского возрождения нуждается в пояснениях. И в этом случае, как ни странно, дело подтолкнули совсем с другой стороны. Невольно помог тут скандальный Солженицын. На Западе он издал книжку о начале Первой мировой войны. Книжка оказалась рыхлая; болтливая, с русофобским либерализмом. Идеологическое начальство той поры очень тревожилось революционизирующим влиянием Солженицына, поэтому была задумана «контрпропагандистская акция» против него. Поручили это пикантное дело, как водится, деятелям ЧК. Несложное полицейское мышление подтолкнуло их, по обыкновению, поступать «от противного»: тот поносит Россию в антисоветских целях? Ну, мы ему покажем. Показали. Для исполнения был привлечен талантливый публицист, плодовитый автор на исторические темы профессор Яковлев. Задачу ему поставили охранительно простую: где Солженицын говорит «да», надо подобрать материалы на «нет» и т. д. Он и подобрал, причем сделал все очень ярко и сильно. Солженицын русофобствует? Сочувствует Временному правительству? пытается создать из интеллигенции общественный штаб? Что ж, мы покажем, что в действительности было совсем не так. Яковлева снабдили кое‑какими материалами, а воинственно патриотическую книгу отдали в издательство «Молодая гвардия»: они‑то, мол, охотно и без сопротивления напечатают. Те, разумеется, издали, причем тиражом в 200 тысяч. И тут‑то выяснилось, что простоватые чекисты оплошали.

Яковлев написал о Февральской революции и о Временном правительстве не по советско‑минцевской традиции, а именно так, как оно было. Он и показал, во всеоружии закрытых материалов, что эту революцию подготовили и разыграли масоны. В высших идеологических центрах «разрядки» эта публикация поначалу вызвала столбняк– они‑то догадывались, что работа появилась с дозволения высокого начальства.

Что происходит?! Неужели к власти прорвались скрытые противники «премудрых»?! Скоро, конечно, все разъяснилось, но бранить молодогвардейскую книгу в печати сочли вроде бы неудобным. В «Вопросах истории КПСС» в 75‑м сняли из верстки зловещую статью Бовыкина и Черменского, где публикация Яковлева подстраивалась к дореволюционным «черносотенцам» и напоминалось о том, как поступали с ними тт. Ленин и Дзержинский.

Итак, в печати ничего осуждающего антимасонскую публикацию не появилось, но сама‑то книга вызвала немыслимый общественный интерес. Так впервые за шесть десятилетий в Советском Союзе была прорвана глухая завеса молчания на эту весьма опасную для кое‑кого тему. Общественные последствия случившегося известны и их невозможно переоценить.

Ну, а как же реагировали на происходящее космополитические русофобские деятели, прочно оседлавшие партийную идеологию? Чувства всесильных Иноземцевых‑Агентовых нетрудно представить, их гневные побуждения тоже, но… ведь надо еще и действовать, а вот этого они и опасались. Они быстро научились вешать друг на друга академические погоны и лауреатские значки, строить имения и продвигать детишек, но вести прямую политическую борьбу… это значило напрягаться, нервничать, рисковать – зачем? Молодогвардейские крикуны никак не связаны с высшими силами, в советники и помощники их не призывают, наиболее видных из них заблокировали в смысле партийной карьеры, чего же их бояться? «Разрядка» процветает, все внешние связи по этому поводу находятся в надежных руках, прогрессивный Запад относится к «русофильству» вполне отрицательно, какая же от этой кучкой идеалистов может быть опасность?..

Тут, кстати, о «прогрессивном Западе». С конца пятидесятых годов все случаи более или менее острых выступлений еврейско‑демократических деятелей получали там шумный и неизменно восторженный отклик. Даже жалкие поделки Евтуха или какого‑нибудь Гладилина, чья популярность давно уже выветрилась на родине, даже им создавали по «голосам» ореол борцов и страдальцев. Напротив, русское возрождение и его деятелей замалчивали, а в редких случаях снисходительно похлопывали по плечу. Даже арестованные «христиане‑социалисты» в Ленинграде или деятели «Веча» в Москве, действительные «страдальцы» по терминологии «голосов», даже о них упомянули только много лет спустя, когда их роль уже завершилась. Круг деятелей «МГ», часто очень талантливых, не замечали вовсе, и это несмотря на то, что именно их годами поносила официальная идеологическая власть! Нет, не они, а процветающий миллионер Евтушенко или международный делец Любимов объявлялись «русскими» и «гонимыми»! Как видно, борьба за «разрядку» шла согласованно и дружно с обеих сторон.

Несмотря на поношения со Старой площади и с другого берега Атлантики, русское возрождение развивалось и ширилось. На исходе указанного периода появились уже прямые политические выпады с вполне определенными – и высочайшими! – адресами. Хулиган Шевцов выпустил роман «Набат», где значился «вымышленный персонаж» Мирон Андреевич Серов, которого именовали «крупным государственным деятелем», – зашифровка имени Михаила Андреевича Суслова была слишком уж прозрачной. Далее в романе появлялась его супруга Елизавета Ильинична, директор медицинского заведения, которая покровительствовала «сионистам». Реальную супругу Суслова звали именно так, и она много лет возглавляла стоматологический институт. Кажется, яснее ясного, но… подобной наглости идеологические надзиратели «не заметили», исходя, видимо, из наставления самого Суслова, высказанного им на Секретариате ЦК при снятии Никонова: «не надо привлекать внимание». Шевцов вскоре в другом романе (какое уж там было художественное исполнение, не важно!) изобразил отставного политработника Леонида Брусничкина, явно нехорошего человека, снабженного соответствующей супругой, о герое делались и иные выразительные намеки. Тогда же появилось стихотворение давнишнего молодогвардейского сотрудника Серебрякова (о качестве поэзии опять не будем говорить) под названием «Черные полковники». Сделав газетную отсылку в сторону Греции и Чили, автор и издатели рискнули напечатать следующие строки: «Домашними любуются муарами и корешками не прочтенных книг и плачут над своими мемуарами, поспешно сочиненными за них», – а далее поэт скорбел, что «боевые старые фельдмаршалы при них уже навытяжку стоят». Простенькая маскировка с упоминанием «полковников» во множественном числе никого не могла обмануть, а кроме того, в Греции и Чили, как известно, нет «фельдмаршалов», тем паче «боевых». Стихи заканчивались грозным пророчеством: «черные полковники всегда кончают жизнь как уголовники». И опять Цукановы и Сусловы все молча проглотили. Почему же? Куда смотрело их всевидящее око?

Теперь известно, что смотрели‑то они внимательно и со своей точки зрения делали правильные выводы. Более того, они принимали меры. Но все дело в том, что во второй половине 70‑х действия их оказались бессильны: они пытались разбить молодогвардейцев, так сказать, занонно‑бюрократическим порядком. Здесь следует опять обратиться к истории. Тридцать седьмой год оставил страшный шрам в сознании всех, кто его пережил, даже в молодые годы. Возникла своеобразная боязнь острых и крутых мер, теми паче суровых репрессий – прежде всего из чувства самосохранения. Вот почему всевластные помощники Брежнева очень неохотно шли на резкие решения в борьбе со своими противниками, хотя противники эти наглели с каждым днем.

К тому времени активные деятели еврейско‑демократического движения в основном выехали за границу (добровольно или принудительно), другие превратились в хапуг (Рождественский) или прокисли (Лакшин). Но среди оставшихся и сохранившихся нашлись такие, в которых не угасли идеализм и боевитость, и они вовсе не собирались посвятить себя скупке антиквариата. Разумеется, они знали, каковы жены у Брежнева – Суслова и кто их помощники, но вялость и заскорузлость властей им тоже стала невмоготу. Эти горячие честолюбцы, без всякой оглядки на своих «премудрых», вывалили в начале 79‑го «Метрополь». Увы, уровень постаревшей «молодежной прозы» оказался через 15–20 лет столь жалок, что никакого отклика среди интеллигенции не вызвал. Произошел политический скандал, и только. Поводом удачно воспользовались деятели «МГ»: последовало несколько выступлений, имевших довольно широкий адрес, где появление «Метрополя» ставилось в одну линию с русофобией куда более высокого полета. Вот эти‑то материалы вызвали среди русской интеллигенции широкую общественную волну.

Тем временем против «МГ» принимались обычные в брежневскую эпоху процедуры: высокая партийная комиссия – проверка – справка с «выводами» – объяснения виновных– проект решения высших инстанций. Далее должны были бы следовать пресловутые «оргвыводы», но… ничего не получалось! Дело в том, что молодогвардейские деятели не спекулировали валютой, не печатались за рубежом, не строили пышных хором, не выезжали с израильскими паспортами. За что же их карать? Как найти «формулировки», которые с точки зрения партийной ортодоксии были бы бесспорными и законными?

Долгое время, скажем, осаждали редактора «Огонька» – деятеля противоречивого и неверного, отягощенного многими грехами, отдаленного сопричастника «МГ». Без большого труда, выражаясь аппаратным языком, «наскребли крему», то есть выявили его сомнительное предпринимательство. Снимать его? Хорошо бы, но ведь тем самым создавался опасный прецедент: а как же поступать тогда с вором Иноземцевым? Люди знающие рассказывали, что была уже состряпана партийная «формулировка», подготовленная КПК, об исключении из партии Софронова, и Суслов уже подписал предварительное решение, но сам Брежнев перечеркнул этот радикальный проект. Можно понять Леонида Ильича: сегодня, а завтра… кого?

Если плутоватого Софронова не удалось убрать, то к другим молодогвардейцам совсем уж трудно было подобрать партийно‑законные ключи. Грозные с виду атаки, возглавляемые цековскими комиссиями, обрушились, например, на издательство «Молодая гвардия» и журнал «Человек и закон», постоянно трясли «Наш современник» и «Комсомольскую правду», не раз пинали «Москву» – все впустую! Комиссии принимали в итоге уклончивые решения, от наскоков удавалось отбиться или ускользнуть. На исходе периода провели широкую облаву на книги серии «ЖЗЛ», очень уж досаждавшие кое‑кому, и что же? Облава скандально не удалась, а кое‑кто из самих загонщиков получил синяки.

Здесь придется сделать еще одно отступление, последнее. Брежневское правление является классическим примером, когда внешняя, видимая власть в стране находилась у подставных лиц, марионеток, а по существу правили от их имен совсем другие, глубоко скрытые в темных кулисах. Уже многое тут стало известно, хотя далеко‑далеко не все. Приведем лишь один пример – совершенно достоверный. Поскольку настоящие заметки касаются сюжетов идеологических, то речь пойдет как раз об идеологах.

Петр Нилович Демичев, по прозвищу «Ниловна» или «Петька‑дурак», русский, жена русская, зять русский; здоровый мужчина умеренного возраста, не пивший, не гулявший, не воровавший, наград и званий не собиравший. Десяток лет он был секретарем ЦК по идеологии, ему непосредственно подчинялись отделы пропаганды, культуры и науки. В идеократической стране этот пост – из главнейших, к тому же «Ниловну» уже в самом начале брежневского правления ввели кандидатом в Политбюро. Время его наместничества – одно из самых бурных в истории страны именно в смысле идеологической борьбы. Так вот, вся осведомленная Москва прекрасно знала, что бедный «Петька‑дурак» ровным счетом ни на что не влияет – не хочет и не может. А ведь в это шумное десятилетие сменялись редакторы популярнейших изданий, утверждались и правились планы издательств и киностудий, получала указания цензура, приглашались те или иные гастролеры, менялись кадры на всех уровнях и т. д., и т. д. Ясно, что без подписи «Ниловны» на соответствующих бумагах такие решения не утверждались, и он свою подпись аккуратно ставил, но это – как знали все, и он сам, конечно, – не стоило ничего, было проформой, подлинные решения принимались где‑то совсем в иных кабинетах.

Подобно тому, как лист саксаула не отбрасывает никакой тени, так убогий Демичев не оставил никакого личного следа в идейной жизни страны. А ведь были у него предшественники, которые – хорошо ли, худо ли – оставили довольно впечатляющие следы на этом поприще: Жданов, Шепилов, Ильичев. Как‑то в самом начале 70‑х к «Ниловне» на прием заявились деятели «МГ» старшего, так сказать, призыва. Их напоили чаем с сушками и терпеливо выслушали (особенно напирал там Чивилихин), а потом отпустили с вежливыми обещаниями и наставлениями. Говорить не стоит, что чаепитие на Старой площади не имело ни малейших деловых последствий. Понимающие дело люди к «Ниловне» не ходили и не стремились попасть, зная его подлинную роль. Но идеологические вопросы все же решались – как же? кем же?

Ответ тут не может быть кратким, но одно имя уже можно назвать. Все, кому положено, знали, что в царстве «Петьки‑дурака» громадную роль играл, например, Игорь Сергеевич Черноуцан. Ровесник своего шефа, он долгие годы занимал скромный пост консультанта отдела культуры ЦК (их несколько), постоянно преподавал в Академии общественных наук – именно из его выучеников пополнялся аппарат высших идеологических органов, доктор и профессор, автор многих книг о партийности в литературе и ленинском наследии. Книги эти совершенно пустые, но сочинитель их – человек умный, обходительный и даже не без образования. Черноуцан родом с Ярославщины, на исходе 30‑х попал в МИФЛИ – крупнейший питомник руководящих кадров того своеобразного времени, жена была еврейка – светская дама, очень влиятельная в столичных кругах. Никакого секрета в Москве не составляло, что Черноуцан остро ненавидел тех, кого в его кругу называли «русофилами».

Жизнь и деятельность Черноуцана была внешне очень неприметной, но вот в начале 80‑х Москву потрясло известие: вышедший в отставку и овдовевший консультант женился на… Маргарите Алигер! Тут же выяснилось, что она была близкой подругой супруги и многолетней любовницей Игоря Сергеевича. Привязанность пожилых влюбленных друг к другу оказалась, как видно, столь сильна, что они не постеснялись открыто сочетаться браком. Не будем касаться качества поэзии Алигер, как и ее сомнительного поведения в конце 30‑х годов, но женщина она безусловно умная и сильная, а главное – вполне определенных воззрений. Так открыто обнаружились вкусы и склонности скромного внешне консультанта, одного из подлинных кукловодов начальственной «Ниловны».

У простодушного советского человека, ничего не смыслящего а делах «премудрых», возник бы тут возмущенный вопрос: а почему держали на посту «Петьку‑дурака»?! Почему не заменили его «умным» Черноуцаном, автором книг о партийности?! Как говорят дети, «а потому»… Пусть все видят дурака на поверхности и – при случае – бьют именно по его дурацкой голове, а не по голове «умной»…

Предполагали в ту пору деятели «МГ», что они стреляют в соломенные чучела и пытаются объяснить чего‑то говорящим куклам? Видимо, не понимали. Отсюда возникало фатальное положение: молодогвардейские у всех на виду, их действия и намерения открыты, а противник‑то глубоко запрятан. Ясно, кто тут должен бы оказаться победителем, и приходится только поражаться, что дружине «МГ» удалось продержаться столь долго и добиться таких успехов. По осторожным намекам полуотставных ветеранов можно предположить, что на исходе периода они кое о чем узнали и догадались и сделали соответствующие выводы. Ясно, что это не осталось незамеченным с противной стороны и ускорило конец.

Очевидные успехи «МГ» тревожили и «прогрессивную мировую общественность». От ее имени Янов, недавний автор «Вопросов литературы» и «Молодого коммуниста», дал совет своим единомышленникам в Москве с другого берега Атлантики: русское возрождение набирает силу, поторопитесь придушить его, или будет поздно. Подсказка пришла как нельзя более вовремя. Сомнительная эта «общественность» пугала демократический Запад и либеральную российскую интеллигенцию прежде всего именем Сталина и тождеством его с «МГ». Здесь нужно, наконец, разобраться.

Вопрос об отношении «Молодой гвардии» к Сталину исключительно сложен. Ничто, пожалуй, не вызывало столь острых расхождений в тех кругах, как это. Теперь, рассматривая опубликованные тексты и предания ветеранов, ясно видно, что наибольшей склонностью в сторону Сталина отличались О. Михайлов, А. Никонов, С. Семанов, Г Серебряков, В. Чалмаев и В. Чуев (подчеркнем: здесь и далее идет речь исключительно о 70‑х). Осторожно высказывались В. Ганичев, В. Кожинов, А. Ланщиков, П. Палиевский, Ю. Селезнев и В. Чивилихин. Резко отрицательные суждения были у В. Астафьева, В. Белова, И. Глазунова, С. Викулова, М. Лобанова и В. Солоухина.

Сталинское наследие исключительно противоречиво. Даже лютый ненавистник его, доходящий по этому поводу до истерии, Солженицын, и тот вынужден был сказать слова признания – по сравнению с сатанинским Коминтерном, по крайней мере! Вот почему даже такие ненавистники «коллективизации», как авторы так называемой «деревенской прозы», не могли все же направлять острия своей критики исключительно в Сталина, не трогая и не задевая совсем иных личностей и обстоятельств. Поскольку на все это было наложено строжайшее «табу», приходилось отмалчиваться, и только потрясающая статья М. Лобанова в провинциальной «Волге» наконец‑то кое‑что здесь просветила. Отношение «МГ» к Сталину так же сложно, как противоречиво его наследство, но подчеркнем: никто из них не подходил к нему так близко, как, например, В. Кочетов или И. Шевцов. Обвинения «МГ» в огульном «сталинизме» являются ложью, притом вполне сознательной со стороны «прогрессивной общественности», и говорит лишь об их патологической боязни самого Сталина.

Так что же – при всех различиях – сближало российскую «молодую гвардию» со сталинским наследием? Ответ прост – именно то, что отвращало от него интернационал‑коминтерновскую «старую гвардию», сплотившуюся вокруг Брежнева – Суслова: частичное возвращение Сталина – через отрицание марксистской догмы – к народным и национальным историческим ценностям. Что там ни толкуй, но он это сделал, а почему, как – вопрос исторический, а не политический.

В новейшее время Рок дважды ставил перед Россией нелегкий выбор: Сталин – Троцкий, а вскоре Сталин – Гитлер. Не подлежит сомнению, что как бы ни относиться ко всем троим, победа троцкизма или гитлеризма привела бы к полной гибели России, ее тысячелетняя история пресеклась бы навеки. Находится немало наивных мечтателей, чурающихся: – Не желаю такого выбора!.. Увы, жизнь редко считается с нашими желаниями. Многие юноши мечтают жениться на какой‑нибудь немыслимой красавице, вроде модной кинозвезды, а выбирать приходится между однокурсницами, да хорошо если вообще – выбирать… И напомним: оба раза громадное большинство российского народа предпочло Сталина. Это все же чего‑то стоит.

Небывалое время настало в стране, где в центре столицы высятся памятники Марксу и Свердлову! Конечно, русское движение той поры лишь по традиции связывают с именем «МГ», масштабы его необычайно расширились, захватывая все новые и новые центры, расширяя темы. Например, так называемая «борьба с сионизмом» была начата по указанию Старой площади после позорного поражения арабов в 67‑м. Мера намечалась как сугубо внешнеполитическая, на вывоз, так сказать. Выпущенный этот джинн быстренько перекинулся на сугубо внутренние темы, а начавшаяся массовая перекочевка в Израиль многое прояснила. Вышла в серии «ЖЗЛ» книга физика Тяпкина о Пуанкаре, где открыто и доказательно разоблачался всемирный миф об Эйнштейне. Это было уже покушением на самые святыни!

Если подобное происходило в жестко опекаемой советской печати, то что же тогда говорить про изустные выступления! Открыто обсуждались жены и помощники, масонство в прошлом и настоящем, происхождение и наследство русской революции. Предсказания и озарения прошлого, догадки проницательных современников получали подтверждение на прочном фактическом материале.

Со второй половины 70‑х густо пошел по рукам русский «самиздат» (не так давно он был исключительно еврейским). Некоторые тексты оказали огромное воздействие на общественность и разошлись по Руси во множестве копий. Там замелькали имена видных деятелей с прямыми обвинениями в русофобии. А тут еще перешел в православие бывший революционер Солженицын, а потом и в зарубежье затеплились слабенькие русские огоньки. Казалось, русское возрождение вот‑вот одержит победу в России. Так, во всяком случае, полагали многие участники движения.

Они ошиблись.

Намучившись со всякого рода комиссиями и бесплодными разбирательствами, правящие помощники решились, наконец, на крутые меры. Подталкивало их, помимо прочего, слабое здоровье правителя и отсутствие у него (тогда!) законного и подходящего преемника. Мешкать было нельзя, противники все, как на ладони, а способ борьбы есть, старый и надежный. Опыт Ягоды, большого знатока и опекуна литературы и искусства, не пропал даром. Без всяких там копаний в законах или партийном уставе, однажды среди бела дня выкинули из руководящих кабинетов нескольких деятелей «МГ». Не хлопотали комиссии, не уточнялись «формулировки» – вышвырнули, и все, а «народ», как ему и положено, «безмолвствовал». Этого оказалось довольно. Потеряв видимую перспективу и надежды на успех, русское возрождение развалилось. Конечно, остаточные публикации еще выходили в 1981–1982 гг., они появятся и позже, но… то уже было чисто культурное явление, а не политическое. Все было кончено.

И последнее: как отлив обнажает морское дно, так спад молодогвардейской волны прояснил кое‑что, скрытое до поры бурной пеной на поверхности. Выяснилось, что в ряды «МГ» заблаговременно были засланы осведомители и провокаторы, сделавшие свое дело, когда положение обострилось. Именно они когда‑то более всего вопили и галдели, доводили суждения до крайности, затевали склоки и расколы. Сейчас они притихли (за ненадобностью), но вполне процветают. Бог им судья, важно тут другое: деятели русского возрождения «первого призыва» были столь благодушны и беспечны, что полностью проглядели внедрение в свои ряды новоявленных Азефов – весьма серьезный урок, который следует извлечь для будущего!

Итак, к началу 80‑х закончился исторически очень важный период русского возрождения – попытка излечить чужеродную марксистскую заразу изнутри, законными и открытыми действиями, осторожным подталкиванием власть предержащих в направлении отечественного патриотизма и свободного от догм социально‑логического развития. Рассказывают, один из ветеранов «МГ» когда‑то пошутил, что так видит свой долг русского интеллигента: перевести марксизм с иврита на русский язык… «Перевод» не удался, как это теперь обнаженно ясно, а непрошеных переводчиков разогнали, куда следует.

Важнейший вопрос в оценке наследства «МГ» есть вопрос практический: могли их идеи победить? Ну, говоря прямо, оказаться компасом у руля великой идеократической страны? Или это было безнадежной игрой, авантюрой, заранее обреченной на поражение? Как ни странно, вопрос этот не так уж прост. Обратимся сперва к самому зыбкому и ненадежному источнику– голосу «третьей волны». Там по этому поводу высказались такие столпы, как Агурский, Синявский, Эткинд, Янов, а также многие иные. Мнение их единодушно: «русская партия» (так они именуют круг «МГ») «рвалась к власти» и чуть‑чуть ее не захватила. Ясно, что это преувеличение, причем очевидное. По понятным причинам, нужно было пугать «прогрессивную общественность», а также давать материал для компрометации деятелей «МГ» в ведомствах Суслова и Андропова. Что с успехом и делалось, причем не без очевидных подач из Москвы. Ну, а как же было на самом деле?

Политическое наступление «Молодой гвардии» шло двумя путями. Во‑первых, сами они упорно пробивались вверх. Рассматривая итоги, бросается в глаза огромное расстояние в чиновном смысле между постами, которые занимали деятели «МГ» в пик их успехов, и высшими кабинетами власти. Никто из «Молодой гвардии» не стал ни министром, ни тем паче завотделом ЦК. Кажется, все ясно, но нет: реальные‑то политики знали, что большинство министров и завотделов ровным счетом никакого влияния на политику не имеют. Нет, громадность расстояний тут кажется лишь при поверхности взгляда, ибо в брежневскую эпоху видимая власть настоящей силы не имела, невидимая же, то есть подлинная, укрывалась совсем не на номенклатурно‑верхнем уровне. Некоторые деятели «МГ» вот‑вот должны были перейти в тот, подлинно решающий уровень. То, что они туда не перешли, несчастливая для них случайность, «счет не по игре», их подсекли уже у самых ворот. Но, «все могло быть иначе», а что случилось бы тогда?.. Ну, это уже область футурологии.

Во‑вторых, «Молодая гвардия» свою главную ставку делала на просвещение верхов (точнее – «подверхов»). Здесь была обширная и благоприятная среда: все, кто не сподобился жениться брежевским образом и не облучен влиянием «премудрых», то есть громадное большинство правящего сословия, оказались чрезвычайно восприимчивы ко взглядам «МГ». Идеи народности, порядка, традиционности, неприятия всякого рода разрушительного модернизма – все это соответствовало настроениям основной части послесталинского поколения власти. Разумеется, с середины 70‑х деятели «МГ» уже не заявлялись к «Петьке‑дураку» или к Шауре, ни к прочим подставным ничтожествам – смекнули все же, хоть и не до конца, в чьих руках находятся подлинные рычаги…

Каждая аудитория требует соответствующего стиля и словаря. Вот почему идеологи «МГ» писали и говорили по большей части на языке, свойственном именно сочувствующей прослойке власти, сохраняя советский жаргон и привычную фразеологию. Уже тогда было видно, что подобный лексикон отвращал от «МГ» широкие слои русской интеллигенции, давая повод противникам для преувеличений и запугиваний. Большинство русской интеллигенции в 70‑е годы пошло не за «МГ», а осталось так или иначе в русле космополитического либерализма. Однако адресат «МГ» в ту пору был политически правилен: минуя основные круги интеллигенции, они обращались к средним слоям партии, а также армии и народу. Кстати, в кругах армии и народа идеи «МГ» – если доходили туда! – встречали полное одобрение: там меньше влияла марксистская догма. О, прицел был верным, а успех мог оказаться решающим!

Большинство «Молодой гвардии» хорошо понимало, что такое марксистский «социализм», но рычаги огромного и сильного государства – разве это не преобразующая сила, если она направлена во благо? Демонтаж «социализма» в российских условиях чреват страшными потрясениями. Понимая это, «Молодая гвардия» мечтала о сильной и спокойной «революции сверху», чтобы не дать разгуляться страстям и погубить Россию, как это уже произошло в феврале 17‑го. Деятели «МГ», люди образованные и опытные, видели недостатки западных демократий: очевидное всевластие денег и тайную роль «премудрых», социальные конфликты, «свобода» для гангстеров и порнографии, безнаказанность педерастов или «красных бригад», многое другое. Так нельзя ли избежать всего этого и попытаться перейти в подлинное царство справедливости и добра, минуя то, что именуется «капитализмом»?..

Лишь история ответит на вопрос, было ли это утопией…

Материал создан: 27.11.2015



Русские — это народ
Русский народ сформировался на основе восточно-славянских, финно-угорских и балтийских племен.

Основные племена участвовавшие в формировании русского народа
восточные славяне:
вятичи
словене новгородские
словене ильменские
кривичи

финно-угры:
весь
— меря
— мещера
мордва

балты:
— голядь

p.s. речь идет о племенах в границах современной России
Фразеологический словарь
русского языка
Интересные цитаты

Шестьсот сортов пива и советский государственный патернализм должны сосуществовать в одном флаконе. подробнее...

Идентичность великороссов была упразднена большевиками по политическим соображениям, а малороссы и белорусы были выведены в отдельные народы. подробнее...

Как можно быть одновременно и украинцем и русским, когда больше столетия декларировалось, что это разные народы. Лгали в прошлом или лгут в настоящем? подробнее...

Советский период обесценил русскость. Максимально её примитивизировав: чтобы стать русским «по-паспорту» достаточно было личного желания. Отныне соблюдения неких правил и критериев для «быть русским» не требовалось. подробнее...

В момент принятия Ислама у русского происходит отрыв ото всего русского, а другие русские, православные христиане и атеисты, становятся для него «неверными» и цивилизационными оппонентами. подробнее...

Чечня — это опора России, а не Урал и не Сибирь. Русские же просто немножко помогают чеченцам: патроны подносят, лопаты затачивают и раствор замешивают. подробнее...


"кавказцы" 1812 api seva-riga Акопов Алкснис Белоруссия Бесогон Бог Европа Ислам Ищенко Кавказ Казахстан Москва НКВД Новороссия Орловщина Первая Мировая Православие Радонежский Россия Русский Север Русь Рюриковичи СССР Сербия Столыпин Стрелков Татарстан Турция Украина Холмогоров ангелы анти-Россия армия армяне атеизм белорусы богатыри большевики былины великороссы великорусы видео война вооружение галерея горцы грузины демография дерусификация диаспоры древности древность евреи закон Божий идея изба иконопись интересно искусство история казачество книга книги коммунисты костюм крымские татары культура леттеринг либералы майдан малороссы масс-медиа мнение молитвы мысли национализм новости одежда особое мнение песни подвиг поморы пословицы проблемы публицистика разное ремесла роспись русофобия русская русская культура русские русские новости русские традиции русский русский язык русское святые сказки славяне старинные тексты староверы старообрядцы стихи татары термины толерантность традиции туризм узбеки украинцы фото церкви церковнославянский язык цитаты частушки чеченцы экстремизм этнокриминал

Старое API
API сайта iamruss.ru