Я русский

что значит быть русским человеком

Я русский

Русский национализм и коммунистическая власть

Если возникновение русского национализма стало побочным продуктом смены верховной становым хребтом странывласти и эволюции советской системы, то его дальнейшая траектория и даже сам факт существования в решающей степени зависели от отношений с коммунистическим государством. При Леониде Брежневе была полностью воспроизведена парадигматическая для русской истории модель инструментального отношения власти к русскому национализму, а в более широком смысле – к русской этничности вообще, в советское время впервые апробированная Иосифом Сталиным.

На первом месте по-прежнему находился государственный патриотизм, или, упрощенно, то, что укрепляло коммунистический строй и советскую страну, в то время как собственно русские этнические интересы оставались под подозрением. В целом политика власти в отношении пробивавшегося из-под глыб русского самосознания колебалась между необходимостью его нейтрализации, с одной стороны, неизбежностью признания и учета русских интересов – с другой, желательностью использования русских этнических чувств и даже дозированного русского национализма для укрепления режима и основ советского строя – с третьей. Подробнее остановимся на последнем аспекте.

Опираясь на работы Кэтрин Вердери и, особенно, Кеннета Джовитта, Брудный концептуализировал коммунистическую стратегию в отношении националистических интеллектуалов как политику включения. Такая политика в целом характерна для постсталинской фазы коммунистических режимов, когда происходил сдвиг от социополитического порядка, базировавшегося преимущественно на административном подавлении и жестоком насилии, к политике, где манипуляции имели несравненно большее значение, чем в прошлом.

Учитывая особую важность интеллигентов – творцов национальных символов и мифов, коммунисты пытались обеспечить их лояльность, превратить эту важную социальную группу в так называемую «артикулированную аудиторию» – политически информированную и политически ориентированную группу, способную поддерживать режим в манере более изощренной и гибкой, чем прежде.

Брудный утверждает, что постсталинский советский режим пытался трансформировать русских националистических интеллигентов в артикулированную аудиторию. Хотя националисты были зачастую весьма критичны в отношении официальной идеологии и партийной политики, их идеи не угрожали авторитарному характеру режима, а антизападный модус русского национализма в каком-то смысле даже легитимировал режим и оправдывал решимость Кремля избегать политических и экономических реформ. Через предоставление националистическим интеллектуалам льгот и привилегий, доступ к «толстым» журналам, газетам и издательствам режим мог контролировать их и манипулировать ими.

Действительно, фундаментальные факторы вынуждали власть всерьез отнестись к перспективе использования русского национализма.

Хрущевская десталинизация нанесла роковой удар по легитимности и мобилизующей способности коммунистической идеологии.

Идеологическая прививка русского национализма могла отчасти компенсировать эту слабость, подстегнув мобилизацию общества в поддержку советской внешней политики. В свете ухудшающихся советско-китайских отношений апелляция к традиционному русскому патриотизму была просто неизбежной, а в своей имперской версии он мог хотя бы отчасти легитимировать вторжение в Чехословакию в 1968 г. и начатую в 1979 г. афганскую авантюру.

Ведь в подавляющем большинстве националисты, несмотря на порою весьма острую критику ряда направлений советской политики –

  • аграрной,
  • демографической,
  • экологической,
  • историко-культурной,

были лояльны коммунистической власти и поддерживали ее ключевые политико-идеологические принципы:

  1. авторитарное государство,
  2. великодержавный статус,
  3. жесткий государственный контроль над экономикой,
  4. дисциплину,
  5. антивестернизм.

За отдельными исключениями русский национализм – не важно, подцензурный или диссидентский – стремился к некоему смутному национал-большевистскому синтезу, пытаясь сочетать верность социалистическому выбору с существенной корректировкой государственной политики в направлении учета русских интересов. Несколько огрубляя, он пытался обвенчать ленинизм со славянофильством.

В классификации Роджерса Брубейкера это был национализирующий (или этнизирующий) национализм: он избегал конфликта с властью и официальной идеологией, надеясь на их трансформацию в русском национальном направлении, и пытался по мере сил стимулировать этот процесс. Хотя в советском контексте вообще редко кто (за исключением, как сказали бы сейчас, «отмороженных») решался манифестировать открытую оппозиционность режиму и фундаментальным основаниям советского строя. Обычно речь шла об их корректировке, «очищении» аутентичного социализма от ошибок и искажений.

Советскую интеллигенцию в целом характеризовало амбивалентное отношение к власти, она стремилась одновременно «быть наставником этой власти, эдаким “учительным старцем” при ней или хотя бы частью ее и в то же время иметь облик гонимых властью, жертвы. В любом случае совинтеллигенция, не любя/ненавидя власть, боялась, тянулась к ней… определяла себя через нее, причем не только негативно, но и позитивно… была настроена на сотрудничество с властью».

Амбивалентное отношение — двойственное, противоречивое отношение субъекта к объекту, характеризующееся одновременной направленностью на один и тот же объект противоположных импульсов.

В чем же тогда состояло отличие националистической интеллигенции? В том, что в авторитарном государстве она видела, как говаривал во время оно граф Бенкендорф, «палладиум России». Для националистов авторитарное государство было не просто важным идеологическим постулатом и основополагающей ценностью, а чем-то несравненно большим – отличительным свойством и атрибутом (то есть врожденным признаком, в философском смысле этого слова) России и русскости вообще.

Для многих русских националистов государство было даже важнее русского народа.

В то время как интеллигенция либерального извода, экзистенциально отвергавшая русскость и Россию, принципиально отвергала и государство как их выражение. Сотрудничество с властью либералы компенсировали отрицанием государственности, наследуя в этом смысле анархо-нигилистической традиции русской интеллигенции. Националисты вели себя ровно наоборот: неприемлемость конкретных властных персон и политик у них сочеталась с пиететом по отношению к власти, государству как таковому. Они наследовали дореволюционному лоялистскому национализму, консервативно-охранительной интеллигенции.

Неудивительно, что русские националисты советского разлива помыслить не могли выступить против актуального им государства, или сформулировать независимую от него позицию – не политическую, а хотя бы культурную. Даже в своих культурных требованиях националисты уповали исключительно на государство, которое, опамятовавшись, запретит «пагубные» (читай: либеральные, прозападные) культурные течения и влияния и поддержит «полезные», «духоподъемные».

Хотя поддержку режима и лояльность принципам советского строя националисты обуславливали тем, как коммунистическая власть справится с наиболее чувствительными и важными для них проблемами – демографической, экологической, et cetera, прогрессирующая неспособность коммунистов решить эти проблемы не превратила националистов в политических оппозиционеров. Они стали более жесткими критиками власти, но не решились сформулировать нечто похожее на политическую альтернативу, да и вообще чурались и откровенно боялись политики.

Подчеркнем, что в данном случае речь идет исключительно о русском национализме. Нерусские национализмы не только были последовательно оппозиционны коммунистическому режиму, но и составляли самую широкую политико-идеологическую и культурную рамку (наименьший общий знаменатель) выражения оппозиционных настроений. Все нерусские оппоненты Советов были прежде всего националистами, а уже затем борцами за права человека, социал-демократами, либералами, еврокоммунистами и т. д.

Конвенциональный, условный характер оппозиции русских националистов коммунистическому режиму составлял принципиальный дефект русского национализма. По своим культурно-психологическим, экзистенциальным основаниям националисты оказались не способны бороться за власть, что воочию проявилось на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого века. Справедливости ради укажем, что эта слабость национализма не порождена лишь советской эпохой, а представляет его генетический дефект, начиная со славянофилов. Даже «черная сотня» – исторически самое успешное и массовое участие русских националистов в политике – критически зависела, причем не только и не столько в организационно-кадровом, административном и финансовом отношениях, сколько, прежде всего, по своему самоощущению, экзистенциальному модусу от связи с государством, властью. Стоило последней отвернуться от националистов, и они сразу же утеряли смысл собственного существования и политически дегенерировали. Потихоньку избавляться от идиотического и совершенно безосновательного упования на государство русские националисты стали лишь совсем недавно, с началом нового тысячелетия.

Итак, в последней трети советской эпохи стратегическим аргументом в пользу использования коммунистами русского национализма была его важная компенсаторная функция, а также способность служить потенциальным источником дополнительной легитимации авторитарного режима и советского строя. Помимо этого принципиального соображения, существовали и важные тактические резоны. Один из них состоял в том, что в сфере культуры и литературы русский национализм был призван уравновесить, сбалансировать влиятельные (прото)либеральные и западнические тенденции.

Коммунистические функционеры мастерски использовали принцип divide et impera. Воспоминания и доступные архивы позволяют реконструировать немудреный, но весьма эффективный механизм манипулирования интеллигентскими страстями и фобиями. Либералам аппаратчики (а то и офицеры КГБ) «по секрету» рассказывали, что «Ванька прет» и лишь «прогрессивные силы» в аппарате ЦК сдерживают угрозу сталинистского реванша. А националисты слышали, причем зачастую от тех же самых людей, близкое и понятное себе: либералы-евреи набирают силу и пробрались наверх, поэтому надо проявить понимание и поддержать «патриотов» в руководстве советской компартии.

Вот так создавалась влиятельная и популярная в культурной среде мифологема о «сионистском/националистическом подполье/заговоре на самом верху», подливалось масло и подкладывались дровишки в ожесточенную междоусобную схватку лагерей советской интеллигенции. Понятно, что в выигрыше оставался верховный арбитр – власть, к которой апеллировали конкурировавшие культурно-идеологические течения. (Здесь важно отметить, что если в широком смысле власть манипулировала интеллигенцией как таковой, то в узком смысле различные властные группы использовали различные интеллигентские фракции.)

Эксплуатация властью русских этнических чувств имела, помимо этого, еще две причины. Первая: патриотизм казался субститутом социоэкономических и политических реформ. После того как к началу 1970-х гг. под влиянием «пражской весны» в СССР были свернуты все попытки экономического реформирования, фактическим лозунгом момента стал девиз «лучше работать, меньше болтать о реформах». Казалось, патриотизм сможет стимулировать подъем трудового энтузиазма и усиление дисциплины, которые обеспечат необходимые темпы экономического развития без изменения структуры и методов управления народным хозяйством.

Вторая причина: «деревенское» направление советской литературы культурно и идеологически легитимировало брежневскую политику форсированного инвестирования в сельское хозяйство. Речь шла о колоссальных по масштабам и затратам проектах. Запущенная в марте 1974 г. амбициозная программа предполагала восстановить российское Нечерноземье, в том числе в демографическом отношении, к 1990 г. Инвестиции в «Продовольственную программу» – знаменитый коммунистический проект начала 1980-х годов – оценивались в 140 млрд рублей. Эти начинания с заведомо сомнительной эффективностью вызвали сопротивление части партийного истеблишмента, и, чтобы сломить его, требовалась мобилизация общественной поддержки, которую обеспечивали «деревенщики».

Другими словами, Леонид Брежнев рассчитывал использовать мобилизационный потенциал русофильской литературы и культуры для поддержки приоритетов своей внутренней политики.

Однако проблема «политики участия» состояла в том, что обеспечить лояльность «артикулированной аудитории» можно было, лишь предоставив ей хотя бы частичное право голоса. Поэтому взаимоотношения националистов и коммунистической власти не сводились лишь к вульгарному использованию властью националистов (в данном случае – писателей-«деревенщиков»), а становились улицей с двусторонним движением.

Ведь коммунистическая власть легитимировала самое себя и свою политику нормативистской концепцией «народного блага».

Именно в брежневское правление – пресловутую «эпоху застоя» – произошло беспрецедентное повышение уровня жизни массы советского населения, оформился советский вариант общества потребления и социального государства, составивший материальное основание «общественного договора» между коммунистическим государством и советским обществом. Оборотной стороной этого «договора» было заметное повышение чувствительности режима к общественным запросам и к общественному мнению. Памятный выросшим в советскую эпоху аргумент «люди не поймут» был не риторической фигурой, а квинтэссенцией обычного права, пронизывавшего страну Советов и имевшего силу, в том числе, для коммунистических функционеров. Якобы всемогущее Политбюро, опасаясь негативной общественной реакции, в течение многих лет не решалось хотя бы на несколько копеек поднять баснословно низкие цены на хлеб.

Коммунисты всегда испытывали неизбывный страх перед русским народом – становым хребтом страны и залогом советского могущества, а потому относились к русскому этническому фактору, как любил говорить сакрализованный основатель советского режима, «архисерьезно». Они воспринимали писателей-«деревенщиков» как голос русского народа, а ставившиеся ими проблемы – как предмет общенационального беспокойства. «Деревенщики» не просто нужны были Брежневу для легитимации его внутренней политики, в каком-то смысле сама эта политика была ответом на русский общенациональный запрос, как он виделся, формулировался и выражался культурной элитой русофильского толка.

Парадоксально, но факт: используя русскую культурную элиту в качестве своего орудия, коммунистическая власть в то же время побаивалась ее. Весьма показательна реакция еще здорового и адекватного Брежнева на знаменитую статью «Против антиисторизма», опубликованную в 1972 г. недоброжелателем русских националистов и видным коммунистическим функционером Александром Яковлевым: «Этот м… хочет поссорить нас с русской интеллигенцией, убрать засранца!» (Впрочем, забегая вперед, скажем, что не только оппозиционный потенциал русофильской элиты, но и ее влияние на общество заметно преувеличивались.)

Если власть пыталась влиять на общество через интеллигенцию, то и русофильская интеллигенция в свою очередь пыталась культурно и духовно повлиять на власть, развернуть ее в русском национальном направлении, точнее, в направлении смутного национал-большевистского синтеза. Учитывая же принципиальный отказ этой интеллигенции от выработки самостоятельной политической позиции, она нуждалась во власти не меньше, чем та в ней. Ведь кто-то же должен был претворять в жизнь консервативную утопию русского национализма! Можно сказать, что кооперация власти и русских националистов носила обоюдовыгодный характер, причем со стороны власти это был брак по расчету, в то время как националисты испытывали к ней искреннюю, но, как со всей очевидностью выяснилось, безответную симпатию.

Главный аналитический вопрос – результаты политики включения: насколько успешной она оказалась, каковы были ее последствия? По мнению некоторых авторов, результатом флирта власти с русскими националистическими интеллигентами стало формирование влиятельной «русской партии», небезуспешно стремившейся к политическому доминированию в СССР и трансформации советского строя в национал-большевистском духе. В подтверждение этого взгляда «расшифровываются» покровители русского национализма в советской политической элите, реконструируется зловещая конфигурация «русской партии», якобы расползавшейся по властному телу подобно раковой опухоли. Ничтоже сумняшеся российский «ученый» утверждает, что большинство сотрудников партийно-государственного аппарата, включая членов Политбюро, разделяли националистические взгляды. Остается задаться недоуменным вопросом: почему же это большинство не реализовало свои националистические идеи?

Трезвый научный анализ, основанный на доступных кремлевских архивах и воспоминаниях, камня на камне не оставляет от квазиинтеллектуальных фантазмов.

У русской националистической интеллигенции действительно имелись покровители в высшем коммунистическом эшелоне, но чаще всего совсем не те, которых называла тогдашняя молва. Знаменитый «железный Шурик», сосредоточивший в своих руках несколько ключевых политико-административных позиций Александр Шелепин, не только не был «крестным отцом» русского национализма, но и вообще чурался его. Затруднительно увидеть русского националиста в человеке, который после октября 1964 г. громче всех ратовал за возрождение классового подхода и больше всего на свете боялся идеологической ереси.

А вот глава советского комсомола, Сергей Павлов, оказал в середине – второй половине 1960-х годов критически важную поддержку «Молодой гвардии», превратившую ее в центр кристаллизации русского национализма. За что сам поплатился карьерой. Вероятно, он был единственным высокопоставленным советским политиком, которого можно назвать, да и то с натяжкой, русским националистом.

Зато вряд ли таковыми были первый заместитель председателя Совета Министров СССР Дмитрий Полянский и белорусский коммунистический лидер Петр Машеров. Хотя чувствительность к проблематике националистического дискурса (например, экологической), ощущение важности русского этнического фактора и некоторые покровительственные жесты в адрес националистических интеллигентов позволяют усмотреть в них симпатизантов русофильского направления, нет оснований считать этих политиков русскими националистами в общепринятом понимании термина «национализм». В противном случае к русским националистам (точнее, к криптонационалистам) придется отнести и Леонида Брежнева, и Михаила Суслова, и Константина Черненко, ведь они также отдавали себе отчет в важности русского этнического фактора, считали крайне необходимым и желательным поощрение патриотических настроений в стране, негативно относились к либерально-западническому тренду в общественной жизни.

В самом общем плане можно сказать, что официальная советская идеология отчасти пересекалась с русской националистической, что, с одной стороны, вызывало напряжение между ними как идеологическими конкурентами, а с другой – открывало возможность для некоторого сотрудничества.

На протяжении почти пятнадцати лет (с середины 60-х до начала 80-х годов прошлого века) такие ключевые фигуры советской политики, как Брежнев и Суслов, не возражая против идеологической критики русофилов, избегали ultima ratio regis постсталинской эпохи – так называемых «оргвыводов», или, проще говоря, снятия и замены руководящих кадров националистического толка в культуре. Мощный удар по истеблишментарному национализму был нанесен лишь в 1981–1982 гг., когда больные Брежнев, Суслов и Черненко уже плохо контролировали ситуацию, да и самих себя. А вот пока они были, что называется, в здравом уме и твердой памяти, дело обстояло иначе.

Последствия специального заседания секретариата ЦК КПСС в декабре 1970 г., на котором разбиралась «Молодая гвардия», оказались более чем мягкими: журнал всего лишь осудили за увлечение «стариной»; его редактора, Анатолия Никонова, не «бросили на низовку», а перевели главредом же «Вокруг света». Но «молодогвардейцы» и после этого продолжали гнуть прежнюю линию, пользуясь покровительством нового лидера советской молодежи, Евгения Тяжельникова.

Развернуть ситуацию не смогла даже открытая атака на русских националистов, предпринятая такой влиятельной фигурой, как исполнявший обязанности заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК Александр Яковлев. Его знаменитая публикация «Против антиисторизма» (Литературная газета. 1972. 15 ноября) вызвала сплоченный отпор русских националистов но, что несравненно более важно, упоминавшуюся выше остро негативную реакцию высшего советского руководства. Назначение Яковлева послом в малозначимую Канаду было фактической политической ссылкой.

Значение истории 1970 г. и эпизода 1972 г. в том, что они продемонстрировали как наличие влиятельных сторонников политики включения, так и ее серьезных оппонентов. В то же самое время режим установил жесткие пределы этой политики, которая ни в коем случае не распространялась на диссидентский, неподцензурный, не зависимый от власти русский национализм.

Последний, развивавшийся в тесной связи с легальным национализмом, в начале 1970-х годов манифестировал русскую националистическую идеологию с немыслимой в открытой печати откровенностью. Решающий толчок кристаллизации националистической доктрины дала полемика с превалировавшим в диссидентстве либеральным течением, принимавшим все более антирусский характер. Первый широко известный программный документ националистов – «Слово нации» (31 декабря 1970 г.) – стал ответом на анонимную «Программу демократического движения Советского Союза», видевшую в расчленении исторической России столбовой путь к демократии. Его автором был известный националистический публицист Анатолий Иванов (Скуратов); в составлении и обсуждении «Слова» участвовал довольно широкий круг лиц, включая видного «молодогвардейца» Сергея Семанова.

Развернутая в манифесте историософия представляла любопытное сочетание не вполне типичного для националистов натуралистического дискурса с более традиционными национал-большевистскими обертонами.

  • Провозглашался приоритет биологического над социальным;
  • западный мир характеризовался как вырождающийся;
  • оправдывалась большевистская революция;
  • сильное централизованное государство и централизованное экономическое планирование (то есть опоры советской системы) с некоторыми оговорками и пожеланиями расширения политических и экономических свобод признавались наилучшим образом подходящими для России.

Провозглашая первичность национального принципа, «Слово» утверждало, что главный вопрос СССР – национальный, конкретно – русский. Русские, которые, по словам манифеста, играли непропорционально малую роль в жизни страны, должны были преодолеть это пагубное положение, создав мощное национальное унитарное государство, где «русский народ на самом деле, а не по ложному обвинению, должен стать господствующей нацией». При этом русский народ понимался как общность в первую очередь биологическая, а уже во вторую – культурная.

Неподцензурный национализм 70-х и 80-х годов существенно отличался от националистических кружков и групп 50–60-х годов по политическому темпераменту и образу действий. Первые националистические группы носили подпольный и антикоммунистический характер. Народно-демократическая партия и Российская национально-социалистическая партия второй половины 1950-х гг. призывали «бить коммунистов» и бороться за свержение «еврейско-комиссарского ига»; знаменитый ВСХСОН (Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа) – крупнейшая подпольная организация в истории послевоенной России – в течение нескольких лет (с 1962-го по 1967 г.) готовил вооруженное восстание против коммунистического режима. Горстка людей бросила отчаянный вызов абсолютно превосходящей силе коммунистической машины; по иронии судьбы, их революционный порыв вдохновлялся романтизированным опытом подпольного большевизма.

Вкусившие горький хлеб лагерных отсидок, диссиденты 70-х действовали легально и избегали даже намека на конфронтацию с режимом. (В качестве демонстрации лояльности на обложке «самиздатовского» националистического журнала «Вече» (1971–1974 гг.) печатались фамилия и адрес его редактора – Владимира Осипова, прошедшего в мордовских лагерях перековку из стихийного либерала и анархо-синдикалиста в православного монархиста.) Пытаясь способствовать его мирной трансформации в национал-большевистском направлении, они взывали, апеллировали к интересам самой власти. Подчеркнутый отказ от политического активизма для многих националистов был следствием не только невозможности в СССР легальной политической борьбы, но и результатом проделанной ими экзистенциальной (приход к религии) и идейной (выбор славянофильской доктрины с ее подчеркнутой аполитичностью) эволюции. Место политики заняло своеобразное культурное и идеологическое просвещение в форме «самиздата». Здесь националисты следовали по пути, уже проторенному либеральными диссидентами.

Вопрос в том, оказывал ли националистический «самиздат» влияние на советское общество и был ли вообще ему известен? Широкую циркуляцию и известность либерального и правозащитного «самиздата» обеспечивали вещавшие на Советский Союз западные «радиоголоса». «Хроника текущих событий», сведения о деятельности Комитета защиты прав человека, русской секции «Международной амнистии», московской Хельсинкской группы, о демаршах академика Андрея Сахарова и др. последовательно и даже навязчиво доводились до всех советских людей, интересовавшихся альтернативной информацией о собственной стране и имевших радиоприемники. А таковых, без преувеличения, насчитывались миллионы. Знаменитая шутка музыкального ведущего русской редакции Би-Би-Си Севы Новгородцева: «Есть привычка на Руси – ночью слушать Би-Би-Си» не в меньшей степени относилась к «Голосу Америки» и «Свободе».

Националистический «самиздат» никогда не имел обширной рекламы, а если западные радиостанции о нем и упоминали, то почти исключительно в негативных тонах, отождествляя с шовинизмом и антисемитизмом. (Справедливости ради признаем, что сами националисты предоставляли изрядные основания для подобного отождествления.) Исключение составлял лишь Александр Солженицын, но после высылки из СССР и ожесточенной критики в адрес Запада «вермонтский отшельник» перестал быть персоной грата в западных СМИ.

Тиражи печатавшегося на пишущих машинках националистического «самиздата» были мизерными – 20–30 экземпляров, а его читательская аудитория не превышала двух-трех сотен человек. Всего свет увидело десять выпусков журнала «Вече», два выпуска наследовавшего ему журнала «Земля» и два выпуска «Московского сборника». («Сборник» появился осенью 1974 г., издавался бывшим членом ВСХСОН Леонидом Бородиным и фокусировался на национальной и религиозной проблематике.) Даже вкупе это было значительно меньше одной лишь «Хроники текущих событий» – выходившего на протяжении 15 лет (!) уникального правозащитного бюллетеня, не говоря уже обо всей массе либерального «самиздата».

Либеральной диссидентуре удалось создать, во многом благодаря западным посылкам и денежным переводам, разветвленную и действенную инфраструктуру взаимной помощи: денежное и материальное вспомоществование получали люди, лишившиеся работы вследствие политических преследований, отказники и «отсиденты» (вышедшие из лагерей). Воспевавшим общинность и солидарность русского народа националистам даже близко не удалось подойти к формированию аналогичной сети. По крайней мере, политзаключенные-националисты чаще получали помощь от «чужих» – либералов, чем от «своих».

Тем не менее не стоит недооценивать значение диссидентской струи в формировании и развитии русского национализма, равно как в распространении его идей.

Во-первых, будучи, как уже отмечалось, несравненно более свободным в формулировании и выражении взглядов, чем подцензурная печать, «самиздат» выступал своеобразной лабораторией националистической мысли и полигоном апробации ее идей.

Во-вторых, «самиздат» служил важным каналом взаимодействия диссидентского и истеблишментарного национализмов. Скажем, Илья Глазунов и Сергей Семанов оказывали «Вече» финансовую помощь; «молодогвардейцы» и члены «Русского клуба» при ВООПИК не только входили в число постоянной читательской аудитории, но и нередко были авторами националистического «самиздата». Вообще же, буквально по известной фразе о сладости запретного плода, «самиздат» как магнитом притягивал к себе потенциально или актуально русофильскую интеллигенцию.

В круг друзей и знакомых издателей журнала «Вече» входили видные деятели русской культуры:

  • писатели Леонид Бородин, Венедикт Ерофеев, Александр Солженицын и Василий Шукшин,
  • живописцы Илья Глазунов и Константин Васильев,
  • певица Лидия Русланова,
  • историк Лев Гумилев и др.

Через и посредством этих влиятельных (сейчас бы сказали: культовых) фигур идеи националистического «самиздата» просачивались в более широкие интеллигентские круги.

«Самиздат» растекался не только по горизонтали, но и шел по вертикали, попадая даже в правящую элиту. Упоминавшийся Семанов передавал журнал «Вече» не кому-нибудь, а председателю Верховного суда СССР, снабжал националистическими памфлетами пятерых помощников членов Политбюро. В этом отношении «самиздат» – не только националистический, а вообще – напоминал журнал Александра Герцена «Колокол»: оппозиционный царской власти, он с интересом и даже не без трепета читался высшими сановниками самой этой власти.

Однако даже если известность и влияние русского националистического «самиздата» многократно превосходили его формальные тиражи, он все равно никогда не мог даже близко подойти к известности и влиянию либерального и правозащитного «самиздата», поддерживавшегося и пропагандировавшегося «радиоголосами» и «тамиздатом». Хотя репрессалии против различных идейных течений диссидентства были одинаково жестокими, их эффект в случае с русскими националистами и правозащитниками оказывался различным.

Когда власть «закрывала» первых, они вообще выпадали из общественного оборота, в случае же ареста вторых западные «радиоголоса» все равно обеспечивали эффект их мощного актуального присутствия.

В любом случае даже намек на независимую и альтернативную режиму политическую активность воспринимался им как вызов устоям советской системы. Относительная терпимость в отношении диссидентства в начале 70-х годов была побочным продуктом политики детанта: Кремль, добивавшийся соглашений с США по стратегическим вооружениям, какое-то время сквозь пальцы смотрел на неподцензурную политическую активность. Однако его терпение никогда не было безоговорочным (известные диссиденты П. Якир и В. Красин были арестованы летом 1972 г.) и сколько-нибудь длительным. В 1974–1975 гг. удар нанесли по диссидентам всех мастей вне зависимости от их идеологической принадлежности:

  1. в феврале 1974 г. из СССР выслали знамя русского национализма Александра Солженицына, в ноябре по личному распоряжению Андропова был арестован Владимир Осипов (выпуск «Вече» прекратился еще в марте-апреле; на смену ему пришел журнал «Земля», продержавшийся лишь два выпуска);
  2. в декабре за «Хронику текущих событий» посадили Сергея Ковалева;
  3. весной 1975 г. под давлением КГБ прекратилось издание «Московского сборника».

Всего же в 1967–1974 гг. к уголовной ответственности за антисоветскую агитацию и пропаганду привлекли 720 диссидентов.

Вопреки националистическому мифу об особо пристрастном отношении власти к русским националистам, тяжесть наказаний для них и правозащитников была, в общем, симметричной: «рецидивист» Осипов получил 8 лет строгого режима; Ковалев, для которого это была первая «ходка», 7 лет «строгача» и 3 года ссылки; Бородин вообще отделался официальным предупреждением прокуратуры и, вернувшись в Сибирь, всецело посвятил себя литературному труду. Репрессии оказались более чувствительными для диссидентов-националистов не в силу избирательной жестокости преследований, а потому, что русское националистическое направление в диссидентстве вообще было заметно слабее либерально-правозащитного, пользовавшегося преимущественными симпатиями столичной интеллигенции. Плюс к этому стоит добавить упоминавшийся эффект западной пропаганды, многократно увеличивавшей влияние правозащитников и создававшей эффект их постоянного и важного присутствия.

Так или иначе, сохранение общего вектора политики включения сопровождалось фактическим уничтожением внесистемного русского национализма. И это подтверждает, что отношение режима к русскому национализму и русской этничности вообще носило исключительно прагматичный и инструментальный характер. Хотя подавляющее большинство высокопоставленных коммунистов были этническими русскими, что, казалось бы, делало их потенциально чувствительными к националистическим аргументам, в первую очередь они ощущали себя коммунистами, а уже затем – русскими. В противном случае у них просто не оставалось шансов сделать карьеру при советском строе.

Знаменитое «ленинградское дело» на десятилетия вперед преподало урок всем, мечтавшим о повышении статуса России. Характерно, что в учебных курсах истории КПСС постсталинской эпохи оно подавалось именно как доказательство опасности будирования русско-российского фактора, хотя в сталинском списке обвинений в адрес фигурантов дела это был сюжет чуть ли не третьестепенного значения.

Так называемые «русские националисты» советской политической элиты – Петр Машеров, Дмитрий Полянский, Александр Шелепин и др. – на самом деле были никакими не националистами, а консерваторами советского образца. Точно такими же, как Леонид Брежнев, Михаил Суслов и Константин Черненко. Напряженные и конфликтные отношения между этими группами и личностями меньше всего имели отношение к русскому национализму, они коренились в борьбе за власть и, в какой-то степени, за выбор линии развития. Другое дело, что фракции советской интеллигенции использовались в этой борьбе для выяснения отношений и своеобразной проверки боем. «В столкновениях и взаимных укусах “либерального” и “охранительного” сегментов совинтеллигенции лишь отражался сложный и многослойный главный социосистемный конфликт в среде господствующих групп; эти столкновения часто выполняли роль “штабных игр” “неосталинистов” и “либералов”, “пробных шаров”, деклараций о намерениях, провокаций, неопасной формы выяснения отношений и т. п.»

Гиперболизация роли и влияния русского национализма в советской жизни чаще всего основана на его отождествлении с советским консерватизмом. Надо признать, что для подобного отождествления имеются, по крайней мере, два серьезных основания.

Во-первых, как отмечалось несколькими строками выше, националистическая интеллигенция использовалась влиятельными властными группами в междоусобной борьбе.

Во-вторых, у консерваторов и националистов был ряд важных идеологических совпадений:

  • культ сильного государства,
  • мессианизм,
  • антивестернизм,
  • антилиберализм и
  • (порою) антисемитизм,

что и создавало впечатление их тождества.

Но даже если в советской жизни национализм и консерватизм порою амальгамировали, с научной точки зрения они представляли собой тесно связанные, но разноприродные течения, поэтому в аналитических целях их дифференциация абсолютно необходима.

Любой флирт консервативной коммунистической власти с русскими националистами, равно как любые поползновения с их стороны упирались в непреодолимые препятствия. Часть из них коренилась в самой природе советского режима.

«Священной коровой» оставалась официальная советская версия марксизма – сакральный источник строя и режима.

Решительно отвергалась даже такая робкая попытка национал-большевистского синтеза, как теория «единого потока» (континуитета царской и советской России), впервые апробированная на страницах «Молодой гвардии» второй половины 1960-х гг. Незыблемой оставалась коммунистическая монополия на власть: политика включения никогда не предполагала предоставить националистам какое-нибудь реальное влияние на советскую политику. Справедливости ради укажем, что они сами не заходили настолько далеко даже в самых дерзких своих упованиях.

Но еще важнее были фундаментальные ограничения, коренившиеся в самой природе имперской политии континентального типа. В старорежимной, советской ли модификации она существовала и развивалась прежде всего (если не исключительно) за счет эксплуатации русских этнических ресурсов, причем в советскую эпоху тяжесть и масштабы этой эксплуатации значительно выросли.

Главное, системообразующее противоречие советского строя составляло противоречие между русским народом и коммунистической империей. Разрешить его было возможно, пожертвовав империей или русскими.

(Впрочем, как показало историческое развитие, ослабление русского народа неизбежно вело к гибели империи.)

Хотя русские националисты почти единодушно и безоговорочно выступали за сохранение единства и целостности СССР, они не были готовы безоглядно бросить на алтарь советской мощи русский народ. В то же время любые реальные, а не символические шаги навстречу требованиям равноправия РСФСР и учета русских интересов, что и было лейтмотивом русского почвенничества, объективно подрывали базовые основания СССР (речь идет о догме многонационального государства).

В контексте нашей темы культурно-идеологическая ситуация брежневской эпохи может быть упрощенно описана как конфликт двух идеологий:

  1. официального советского консерватизма и
  2. русского этнизирующего национализма,

требовавшего адаптировать советские институты, структуры, социополитические и культурные практики под русские национальные интересы. (Здесь надо отметить, что между самими националистами не было согласия насчет того, какие институты и структуры наилучшим образом подходят для русских.) Таким образом, русский национализм не только бросал вызов официальной идеологии. Несмотря на подчеркнутый и зачастую искренний политический лоялизм, своим идеологическим и культурным содержанием он объективно, помимо собственной воли ставил под сомнение легитимность коммунистического режима и имперской политии. (Пусть даже он никогда не оспаривал ее территориальные границы, а наоборот, всегда выражал полное согласие с ними.) Поэтому даже в самом лояльном и откровенно сервильном выражении русский национализм не мог не восприниматься властью как политически сомнительный, потенциально оппозиционный и подрывной. И уж тем более это относилось к диссидентскому национализму, открыто требовавшему превращения Советского Союза в национальное русское государство.

Однако субстанциальное противоречие между имперской политией и русскими этническими интересами не обязательно влекло за собой конфронтацию идеологических доктрин – официальной и русской националистической. Их отношения носили более сложный и нюансированный характер, допускали взаимное влияние и обогащение. Русские националисты вполне искренне разделяли часть символов веры царской и коммунистической эпох. На протяжении двух столетий для подавляющего их большинства sine qua non оставались

  • имперскость России,
  • подчеркнутый этатизм и
  • авторитарный характер власти в стране,
  • антизападная,
  • антидемократическая и
  • антилиберальная (в лучшем случае – внезападная, внедемократическая и внелиберальная) ориентация России.

В свою очередь, официальная идеология – не важно, в форме «официальной народности» или советской версии марксизма – пыталась включить и ассимилировать некоторые существенные элементы националистической доктрины. В конце концов, «народность» и «православие» графа Уварова были лишь парафразом русскости, а сама доктрина «официальной народности» – ответом на взрыв европейских национализмов; точно так же ключевой ингредиент советского патриотизма и «гордости советского человека» составлял русский этнический национализм.

Но как бы далеко не заходило идейное взаимовлияние, по самой своей природе имперская власть не могла стать русской националистической, а русский национализм не соглашался пожертвовать русскими интересами в пользу империи. В этом смысле никакая «русская партия», понимаемая как стратегический и долговременный альянс (а не ситуативный тактический компромисс) советских коммунистов и русских националистов, была невозможна по определению. У них были, что называется, разные группы крови и абсолютная тканевая несовместимость.

К слову о группах крови. Неославянофилы, равно как оппонировавшие им неозападники, были склонны экстраполировать этническую подоснову своего культурно-идеологического противостояния – русские vs. евреи – на советский политический истеблишмент и партийный аппарат. Коммунистическую стратегию в культурно-идеологической сфере и в отношении фракций советской интеллигенции они нередко объясняли этническим происхождением и родственными узами принимавших решения политиков или влиявших на их выработку аппаратчиков. Проще говоря, русские патриоты объясняли недоброжелательство в свой адрес еврейским происхождением или «еврейскими женами» тех или иных политиков. В свою очередь, для западников факт наличия еврейской крови (или даже смутные намеки на нее) служил презумпцией прогрессивности и либерализма.

Признавая сильные корреляции и даже, возможно, детерминистские зависимости между этничностью и культурно-идеологическими позициями элитных групп советской интеллигенции, мы не уверены в существовании аналогичных зависимостей для советского политического истеблишмента. Устойчивую неприязнь шефа КГБ Юрия Андропова к русским националистам еще можно попытаться объяснить его еврейским (согласно националистическим апокрифам) происхождением. Но как быть с тем, что еврейские родственные узы Леонида Брежнева и Михаила Суслова не будировали с их стороны априори враждебных реакций в адрес национализма?

Да, Михаил Андреевич изрядно приложил руку к диффамации известного «сионоборца» Ивана Шевцова. Но ведь литературно слабые писания Шевцова пропагандировали неприемлемую с точки зрения официальной советской доктрины беллетризованную версию «протоколов сионских мудрецов», а на голову главного партийного идеолога Шевцов вылил такие потоки грязи и инсинуаций (в романе «Набат» Суслов был выведен в качестве верховного «покровителя сионистского подполья» в ЦК партии), что тот просто обязан был защитить собственную репутацию и реноме коммунистической партии. Не говорим уже, что в сравнении со сталинскими временами, которыми так восхищались советские консерваторы, включая Шевцова, эта кампания была вполне вегетарианской: несколько человек лишились своих постов, а в адрес романов Шевцова полетели стрелы литературной критики. Так или иначе, женатый на еврейке Суслов вовсе не был гонителем и врагом русских националистов. Более того, его помощник Воронцов поддерживал и продвигал (не без ведома патрона, разумеется) одного из наиболее влиятельных националистов – Семанова. Зато не имевший «расово сомнительных» связей, чистокровный русачок Александр Яковлев всегда был непримиримым врагом русского национализма.

Вообще доступные сейчас воспоминания позволяют уверенно утверждать, что основную массу влиятельных недоброжелателей русского национализма составляли отнюдь не «замаскировавшиеся евреи» или женатые на еврейках русские, а высокопоставленные аппаратчики из числа этнических русских.

Возможно, дело в том, что они ощущали смутную и неопределенную, но кардинальную угрозу империи, исходившую от русского национализма.

Выбирая между русским народом без империи или империей за счет русских, эти коммунистические сановники делали выбор в пользу империи.

В лучшем случае они, по афористичному замечанию Александра Самоварова, отводили «русским роль служения, но не господства». Но разве не таким был выбор русской элиты на протяжении последних нескольких веков? Высшие сановники империи второй трети XIX в. испытывали перед славянофилами тот же иррациональный страх, что и Юрий Андропов перед «русистами» в последней четверти XX в.

Положа руку на сердце, опасения в адрес русского национализма нельзя не признать провидческими. Хотя содержание националистической утопии было консервативным, по отношению к статус-кво – континентальной имперской политии – она носила субверсивный характер. Объективным результатом ее реализации неизбежно стало бы разрушение краеугольного камня имперской политии – подчиненного и зависимого положения русского народа, а стало быть, и самой политии.

Доказательства на сей счет предъявлены самой историей. Советский Союз разрушила не волна периферийных национализмов, а лозунги российского суверенитета, равноправия России и повышения статуса русского народа – идеология, сформулированная, выношенная и взлелеянная русскими патриотами в 60–80-е годы XX в. И что с того, что националисты не мыслили Россию и русских вне империи – царской или советской? Давно известно, дорога куда вымощена благими намерениями… Впрочем, такова вечная ирония истории: нам не дано предугадать, чем обернутся наши слова и действия.

Похоже, русские националисты никогда не понимали, что на самом деле они были вовсе не консерваторами, а революционерами. Даже в 2002 г. видный деятель истеблишментарного национализма 70–80-х годов прошлого века, Валерий Ганичев, сетовал, что царские и коммунистические власти совершили одинаковую ошибку – не воспользовались блестящей славянофильской теорией – и это-де привело к крушению как Старого порядка, так и коммунистического СССР. В данном случае о националистах можно сказать так же, как о Бурбонах после реставрации: ничего не забыли, но ничему не научились. Если бы царская или коммунистическая власть взяла на вооружение русскую националистическую программу, то империя Романовых точно не дожила бы до 1917 г., а Советский Союз не простоял бы и семьдесят с небольшим лет, отпущенных ему историей.

Противодействие русским националистам было отнюдь не инспирировано евреями, а, можно сказать, коренилось в самой природе имперской политии. Не говоря уже о том, что любой политический режим по определению не может не сопротивляться революции, а национализация (или этнизация) политии, к которой стремились русские националисты, была бы революцией самого радикального свойства.

Материал создан: 12.07.2015



Хронология доимперской России

Русская блогосфера

Русская блогосфера. Материалы русских блогеров.
В России проживает около 190 народов и по этой цифре можно смело утверждать что Российская Федерация — это многонациональное государство. Все они находятся в тесном и противоречивом взаимодействии друг с другом, одновременно, дополняя и влияя один на другой. Но далеко не все из них находятся в теме "межнациональный конфликт", то есть в фазе, той или иной степени, вражды между собой.
Telegram-канал Сыны Монархии
1801,24 июня, Учреждение Негласного комитета для подготовки реформ, состоявшего из «молодых друзей» императора.
Реклама в Российской Империи
Известные русские
Ремезов Семён Ульянович, 1642 – 1721, город Тобольск, Русское царство. Семён Ремезов известен в истории, как картограф. Он составил три уникальных атласа: "Хорографическую чертежную книгу", "Чертёжную книгу Сибири 1701 г." и "Служебную чертежную книгу".
Процесс покорения Сибири включал в себя постепенное продвижение русских казаков и служилых людей на Восток вплоть до их выхода к Тихому океану и закреплению на Камчатке. В фольклоре народов Северо-Востока Сибири для обозначения пришельцев с этнонимом "русский" используется слово "казак".
Покровский храм в станице Орджоникидзевская, Ингушетия